Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии



Мир мерцает как мышь

Михаил Айзенберг. Скажешь зима. — М.: Новое издательство, 2017.


На самом деле

«…На самом деле предметы это слабое зеркальное изображение времени.

Предметов нет.

На, поди их возьми.

Если с часов стереть цифры, если забыть ложные названия, то уже может быть время захочет показать нам свое тихое туловище, себя во весь рост»1 .


На третий раз

«Скажешь зима» — не сборник стихов.

Поэма.

Кто-то сказал, что этот опус можно читать с любого места.

Да, но только после того, как прочтешь два раза с начала и до конца.

А уже на третий и впрямь можно с любого.

Как «Анну Каренину».


Книга до прочтения последней страницы

Произведение начинается с вполне ожидаемого образа Платоновой пещеры:


…свет не проходит в щели; есть кто живой доподлинно неизвестно. И по ступеням вниз на огонь в пещере тихо идет за нами хранитель места.


Поднебесная в поэме полна намеков и недосказанности.

Мир присутствует, насколько позволяет отсутствие мира как такового.

Означающее без означаемого.

Страна, которую опасно называть, как не следует произносить истинного Имени.

Чьи обитатели твердят, как мантру:


…мы не спим. Мы заняты. Нас нету.


Жизнь вынесена за скобки повествования.

Но читатель чует её присутствие.

Холит и лелеет следы и отпечатки.

И выделанные волшебным бисером стигматы.

Бережёт каждый слог и каждую букву.

При этом голос автора звучит не просто эмоционально…

Страстно.

Мир отсутствует столь убедительно, что оборачивается мифом.

Который каждый может прокомментировать и присвоить.


Русское слово

В пространстве текста сквозняками гуляет Русское Слово.

Иногда почти ахматовское:


Между безутешными, невинными, что надеются и платят ни за что, я хотел быть воздухом без имени, проходящим сквозь игольное ушко.


Строке «Я кончился, а ты жива. И ветер, жалуясь и плача...»2  вторит эхо:


Всё кончилось, а мы едва задеты и день наполовину не ослеп…


А на рассуждение Всемирного бога деталей: «Не знаю, решена ль / Загадка зги загробной, / Но жизнь как тишина / Осенняя, — подробна»3  в поэме отзывается:


Только листва так говорит подробно…


Птица-Печаль4  и Птица-Тоска5  преображаются на страницах сборника:


Но му́ка, что в лице не поместилась, метнулась к нам, как птица из куста.


Пастернак-Рильке начинает: «Деревья складками коры / мне говорят об ураганах, / И я их сообщений странных / не в силах слышать…»

Айзенберг подхватывает: «Ещё природы вечная одышка надеется, что я её прочту».

И: «Слово как возможная оказия в сообщеньях леса и травы».

Ходасевич, всматриваясь в свое отражение, восклицает:

«Я, я, я! Что за дикое слово! Неужели вон тот — это я? Разве мама любила такого, / Желто-серого, полуседого / И всезнающего, как змея?»

Айзенберг вступает в разговор:


Кто это, разве я? Просто вода течёт, медленная змея.


Лирический герой поэмы помнит наказ Цветаевой:

«Ты постом — говей, / Не сурьми бровей, / И все сорок — чти — / Сороков церквей. / Исходи пешком — молодым шажком! / Все привольное / Семихолмие».

И пускается в путь неприкаянным фланёром по родному городу:


Выйдут сорок шорохов-шагов Дальше больше — сорок сороков…


Где капельниц выплаканы запасы

Несмотря на приметы времени и указатели мест: Поклонная гора, Донской монастырь, Яуза-река, Апшу… — география поэмы воспринимается как условная.

Как пространство несчастья и меланхолии вообще.

Опасная зона, правила жизни в которой неизвестны.

Или известны, но невыполнимы.

Где каждый неверный шаг чреват фатальными последствиями.

Откуда ушла «радости сестра, смешные делая гримасы».

Где вместе с человеком вдоль сонной реки бродит «странная смертельная истома»…

Где в лапах зверя «мир, где пинают гордых и топчут слабых»…

Где «народ неполный», «народ-окаменелость»…

Где «нестройное ура, на нас идущее стеною»…

Где «в почтовом ящике спит повестка, и никто не знает, когда проснётся»…

Где «замышляют недонесение»…

Где «время нисходит к маленькому уродству»…

Где «власть-нечисть… и твари — твари»…

И где «облачных капельниц выплаканы запасы»…

Конечно же, это та самая наша, занесенная снегами Россия.

Но тем не менее, читатель удерживается в пространстве воображаемого метафизического мифа.

В антиутопии прошлого.

Он всё ещё верит, что «кто-то другой вторит шуму каждого листа в лесу».

Что речь идет о Несвободе вообще, о Скорби вообще, о Власти вообще.


Книга после прочтения последней страницы

— Ну, а дальше?

— А дальше наш читатель добирается до конца и…

…вроде бы «чистая страница прочитана, пора и закрывать»

Но тут вдруг за поворотом листа в мир, что между сном и явью, в мир намёков, умолчаний и лакун под аккорды гитары и под водочку врывается смачный голос: «Раз легли под дырокол вот такие вести, заместитель и нарком обсуждали вместе...».

Тут можно продолжить и всамделишным Галичем.

Чем-то вроде: «Басан, басан, басана, / Басаната, басаната… / А случилось дело так: / Как-то ночью странною / Заявился к нам в барак / Кум со всей охраною… / Скажет слово и поест, /Морда вся в апатии. / Был, — сказал он, — говны, съезд / Славной нашей партии».


Мы — поимённо! — вспомним всех

Автор, не веря (?) в сообразительность читателя, объясняет ему смысл книги.

И подробно описывает маршрут крестного пути Осипа Эмильевича Мандель­штама, не забыв поименовать последовательно железнодорожные станции («Мы — поимённо! — вспомним всех, / Кто поднял руку!..»)

Вплоть до гибели поэта в безымянной яме на Второй речке.

Итак, текст, начавшийся с «протокола», как и предупреждал автор, продолжился фатальным травелогом.

Заресничная страна упала в стакан воды.

Тусклое стекло промыто.

Человек более не взирает на мир «гадательно».

Там, в скукоженном пространстве, уже не паук шагает на котурнах, а вохра хлюпает в грубых сапогах.


Как Реквием

Возникает чувство сожаления об утрате «пустого места».

Пространства для воображения и комментирования.

Сокровенный огонь погас.

— Стало ли сообщение нашего автора примитивнее?

Как решим, так и будет.

Давайте решим, что именно в двух прочтениях, в двух фокусах зрения и есть особенность и смысл данного произведения.

Тогда…

— Что делает «обманутый» читатель?

— Возвращается к началу книги.

И перечитывает томик во второй раз.

Как набожный еврей — Тору.

В погоне за истиной.

Уже в свете потухшей Тайны.

Как Реквием.


Два фокуса зрения

Мир из притчи превратился в «страшную сказку».

И неспроста: «День стекает по ножу… Не скажу… не разгляжу… одела паранджу… Не потому, что ходит по ножу…»

А потому что: «Воронеж — ворон, нож».

Читатель дочитывает книгу второй раз.

Поднимает глаза.

Вглядывается в мир за окном.

А тот уже мерцает как мышь.


Гриша Брускин


1 Александр Введенский «Из «Серой тетради».

2 Борис Пастернак «Ветер».

3 Борис Пастернак «Давай ронять слова…»

4 Осип Мандельштам «Скудный луч, холодной мерою…»

5 Анна Ахматова «Углем наметил на левом боку…»



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru