Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 7, 2019

№ 6, 2019

№ 5, 2019
№ 4, 2019

№ 3, 2019

№ 2, 2019
№ 1, 2019

№ 12, 2018

№ 11, 2018
№ 10, 2018

№ 9, 2018

№ 8, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии


Три доказательства небытия

 

Елизавета Трофимова. Мачеха ты или плакальщица1 ?; Семь свободных мытарств2 ; В тишину и вспять3 .

Петербурженка Елизавета Трофимова (р. 1998) вошла в поэзию внезапно, опираясь только на свои интуиции и безо всякого расчёта. Расчёт в поэзии вообще плохо пахнет. И никакие интуиции, никакое чтение книг тут не вывезут. А началось всё именно с чтения Лиза очень полюбила русскую философию. Было бы слишком легко пойти путём лирического, чисто исповедального стиля, который уже «обкатан» и где ничего, кроме чувства, не требуется. Стихи Трофимовой уходят корнями и в греческую трагедию, и в русский фольклор, не сбиваясь ни на пересказ, ни на стилизацию. Метафоры не загромождают речь, не привязывают читателя насильно к закрученному колесу смыслов. Нет у неё и распространённой в современной поэзии верлибро-фотографичности. Плач, страх, сострадание, восторг могут быть не только в греческой трагедии и прорастают сквозь танцующую, не статичную, экстатичную ткань стихов «в тишину и вспять». Искомая тишина не для самозачарованного успокоения от травмы, а снова в мир: ранить, ненароком исцелять, делать родным, любить.

В «Периодике просветлений» Елизавета пишет о своих стихах:

«Я бы назвала их приемом радикального ороднения. У Шкловского ведь как видишь предмет и замираешь, потому что он, потертый и надоевший, вдруг оказывается непостижимой вещью самой по себе, да такой невероятной, что остаётся только жадно ловить воздух обомлевшим ртом. Но если эти город, дом и стол от меня так сердито далеки, то стоит ли описывать их вообще? Другое дело чувство внезапной радости от деревянных колец и криво написанных вывесок. Вот мы познали интеллектуально их форму и цель, а вот обрели их цельными и нерушимыми».

Слишком часто произносимое слово «любить», «любовь» потеряло, казалось бы, всякий смысл. Как, впрочем, и все слова на свете. И возвращение от слов, потерявших смысл, к живому отчаянию любви происходит апофатически:

 

               вот уже можно стоять у окна

               смотреть туда четверо суток

               ты совершенен о миг я хочу

               продлить твои длинные ноги

 

               три доказательства небытия

               превосходящие канта

               внемлю не трогаю значит

               люблю так нескончаемо сильно.

 

Сильное влияние Цветаевой и подспудное Целана, почти неизбежные отсылки к поэтике Бродского и Лорки (кто их избежал?) видны в загадочном и самобытном стихотворении, которое дало название третьему циклу стихов:

 

               что обещать тебе, друг мой недужный,

               верный сорокопут?

               страшно, что тело твоё обнаружат,

               страшно, что не найдут.

 

               что завещать тебе, горсточку праха,

               зарево кружева?

               плачет не гектор, в слезах андромаха,

               жалко её — жива.

 

               ты завещай только камнем из рая

               лазаря — лазурит.

               буква приходит в себя и сверкает

               духом — и он саднит.

 

               ты обещай только вровень отмерить

               и непреклонно взять.

               сфер было восемь, сфер стало девять,

               день — в тишину и вспять.

 

Ритмы то ли танцующей на руинах Трои, то ли творящей мир с умершим и воскресшим словом. И само стихотворение, не распадаясь на спектры, представляет собой единое слово. Ему присуща удивительная фонетика. Сквозь нарастающие смертные согласные «с» и «т», сквозь скорбное «о» неожиданно прорезаются ангельские «а», «и», «у» и превращают плач в радость, в творящие «е», «и», «я».

Конечно, Елизавета Трофимова ещё в самом начале пути. Среди нынешних молодых поэтов я бы поставил её в один ряд с Алексеем Чипигой, Андреем Гришаевым, Артёмом Исаковым и Кариной Лукьяновой. Объединяет их непредвзятая, незамкнутая открытость речи, тяготение к мифу без излишней зашифрованности, очень свежее прочтение классики и чувство катастрофы. Любовь и есть катастрофа, не угасимая никакой иронией.

 

Виктор Качалин

 

1  https://polutona.ru/?не разрешенное сочетание=1113165155

2  https://polutona.ru/?не разрешенное сочетание=1118164146

3  https://polutona.ru/?не разрешенное сочетание=1118164605



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru