Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Ирина Евгеньевна Любельская родилась в 1986 году. Инженер-химик. Училась также в Институте философии, теологии и истории святого Фомы (Москва) и Русской христианской гуманитарной академии (Санкт-Петербург). Автор книги стихо­творений «Ключ» (Екатеринбург, «Евдокия», 2015). Участница 18 Международного Форума молодых писателей в Ульяновске 2018 (семинар отдела поэзии журнала «Знамя»). Живёт в Красногорске, Московской области. Дебют в «Знамени».



Ирина Любельская

Свет был лёгким

 

* * *

Мать на могиле бабушки: запарившись, как на бегу,

окрашивала размашисто чернозёмный чугун.

Выпалывала лебеду.

 

Потные белые локти. Сныти свечные зги.

Краска блистала, как дёготь, и обнимали ноги резиновые сапоги.

И всхлипывали сапоги,

 

Когда с молодою силой крушила вокруг дичка

стебли нарядной крапивы и венерина башмачка.

 

Как убежать ни пытайся — камаринская канитель,

и, одуревши, трясся (обмирая от краски)

возле неё тёплый шмель.

 

Скользкие слёзы — как надо,

на шее тяжель янтаря.

Красные, как помада.

Чёрные, как земля.


* * *

Дальше от платформы, ближе чуть к казарме:

Щебня скрип зубовный, два бредущих парня.

Режется пластами хлеб, балык заначенный —

Мальчики устали, сели в мать-и-мачехи.

Шпарило по гравию солнце и по щавелю;

Обойдя наградою, обошло пощадой.

Сигарета плавилась, и звала тех мальчиков —

Аина и Кавеля — Мать-земля-и-мачеха.


* * *

Дачи обживали с диким визгом пил,

Землю свежевали, будто для могил,

К жарким дням готовясь, жители квартир.

Травяному войску — летняя мартирия.

Палача подначив, над ямой выгребной

Режут одуванчики — и разит — травой?..


* * *

Жгучей крапивы орды, рядом — толь и гудрон.

Но леса монашеский орден выстоял за окном.

В холодной воде умыты влекомые из пещер

картофели палеолита с крутыми боками венер.

Смотри же в печное жерло, обхаживай грядицы... —

на осени прелую жертву сквозь сетку рабицу.


* * *

В вётлах и глинах промельк воды,

топких следов мрак.

В спицах осинных всплеск горловых —

утиц скрипящий верстак.

Ввысь вырастающий — тень, серебро —

облетающий клин.

В вётлах когда бы ещё собралось

трое: Отец, Дух, Сын.


В Судаке

 

У моря легко разденешься, когда вернёшься на юг.
У ног голубиные дервиши семечки бойко клюют.
Проспишь дневную растерянность и оглушающий гам.
...Чей-то фонарик за деревом робко скользнёт по ногам
застуканному, как вору. В пыльном чадном Судаке
луна бросает на воду первый медяк цдаки.
Как метка, с берега спорот, не знаешь, во что одет:
ступени приводят на воду.
И в свет.


* * *

 

Где ветер хлопками, узлами,
прямолинеен, спесив,
как мы красивы, узнает —
и станет о нас просить.
Гор треугольные холки,
тощие ветры теснин —
оставит свои находки
затем, чтобы быть не Один.

Звук тонет, скользит и тонет,
плывёт, и кадит, и чадит,
обрывы песчаные клонит,
глыбы гранит.

Где водные твари крылаты
и выпуклы в мутной груди,
разуйся, как акробат,
в воду войди.

И будут темнее, чем сливы,
киты и дельфины вблизи.
А голос плывёт по заливу,
по раковине скользит.


жертва

 

кислый вина вкус
солнечная жара
зажмуриться на укус
медузы и комара

священно гудит базар
мычаньем и воем толп
не слышно что мне сказал
гудит как новый потоп

 

у чаек отнята жердь
качается сверху дно
красные полосы чертит
ты скатишься всё равно

черна водяная соль
мазута брызги в порту
ей очищали лицо —
простую камней наготу

вот птичий клюв и напев
торгуют пшёнкой вином
и сверху вниз поредев —
акации с жёлтых крон

белого — чёрен предел
солью на хлеб и на сыр
когда я отвечу тебе
гласом бычка и козы


Поезд, снег

 

Снегов просвет и просев — проседь. И шум в ушах.
Равнину в раствор продев, разломил, отряхнув с ножа.
Снега просев и просвет. Снег, уходящий в шум.
Свет. Померкший в тепле ум.
Уголь. Железный дым. Угольные следы — поездом.
Поезд-дом. Вдоволь и вдоль равнин — в снег:
поравнявшись

с ним.


Новогодний снег

 

Слезами белыми — во ж! —
 залепляет Москву.
Город
«весёлым Роджером»
 курсом идёт к Рождеству.

Апельсинов ангелы — ап!
Над ларцом дуют груди львы.
Зимней пылью с лап
облака
запаха халвы.

Хвойным духом обмылки слов.
Гололёд, гололёд — напасть!
Бедный пьяненький — что
нов
Златоуст! Экклезиаст!

И легко касается губ
неугаданных букв
шифр,
шарф:
синий керуб,
красный сераф.
(Кружится,)
жив.)


Слух

 

Голова на подушке лежит. Ласточка крикнет едва.

Чтобы вещь пережить, надобно знать слова:

точную тень, точный вес... Ласточкин крик нитью сшит.

По осторожной траве клиньями ветер бежит,

солнечной вялой водой, щербатым каштанчиком дня —

в калейдоскопе земном, где ищете вы меня.

В стыках цветных полей бесцветная сбита пыльца.

…В царской ли водке смелей, в царстве ли Божьем овца?

 

— Или не надо знать, выгрести, как из пещер…

Улыбнись бессловесностью сна —

не имея для ласточки мер.

— Где даже она не видна.


о любви и воскресении

 

от стылых полей, прогорклой коры,
мимо ума промелькнувшего времени —
от этой пустой и сладкой поры —
какое смятение.

безместного дыма и влажных садов,
от «Ста стихотворений...» —
какая здесь путаница, переполох —
смятение.

где растёт одно слово — вырастить сад,
сад, пригоршню и россыпь.
птицы трещат и трепещут, спешат —
и качается воздух.

ветер мял и чернил и валил облака,
и от ветра сухого горения
воспалённо и нежно касалась рука —
в день воскресения.

и не медля и не торопясь убежать
между веток мелких и частых, —
всё дрожит на земле — и чернее стрижа
солнце,
облако,
обещание счастья.


крона абрикоса

 

Вспышкою фотоснимка
шелест листвы — и локоть
в пыли, в смуглом суглинке,
в солнечной копоти.

Фосфором вкруг окоёма,
пылью мягкой разносит,
сиреневою и тёмной
кроною абрикоса.

Тень её только тронуть,
белой ступнёй осязать.
воздух был синий, огромный —
так,
что слезились глаза.


Свет был лёгким

 

Запах яблок пенисто-спелых в темноте налетал, как испуг.
Он касался рук моих бело, трепетал у опущенных рук.
Ересь яблок кислых порубленных в темноте, где ни ветерка, —
возле оборок юбки, тяжелеющей к сумеркам.
Из травы тёмной мягкой не вырыть, не стереть, не побороть:
он въедался в земную сырость, он въедался в мою плоть.
В темноте по локоть, как в торфе, — и свечой замираешь в нём —

трепыхался в белых оборках, и горели зелёным огнём
эти яблоки в сумерках поздних, оседающих на лице.
Свет был лёгким — как жизнь, как воздух —
и уходил в конце.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru