Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 7, 2019

№ 6, 2019

№ 5, 2019
№ 4, 2019

№ 3, 2019

№ 2, 2019
№ 1, 2019

№ 12, 2018

№ 11, 2018
№ 10, 2018

№ 9, 2018

№ 8, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Борис Сергеевич Пейгин (20.10.1988, Северск, Томская область, юрфак Томского университета) работал юристом в различных сферах, в настоящее время — адвокат. В  разные годы был грузчиком, курьером, официантом, бригадиром расклейщиков объявлений, таксистом. Шорт-лист премии «Дебют» в номинации «Малая проза» (2010). Рассказ «Жизнь Сергея Ипсиланти» переведён на китайский  и  шведский языки. Участник Международного форума молодых писателей (Фонд СЭИП, 2018 год, семинар отдела поэзии журнала «Знамя»).

 

 

Борис Пейгин

За Басандайкой, в Аникинских переулках

 

* * *

Время пахнет первородной тиной,

Шоркает по коже травертином.

В глубине фисташково-зелёной

Шевелят губами ламантины,

 

Водоросли-стрелки объедая,

И мгновений стружка золотая

Оседает на песок солёный,

Тает, тает, тает, тает, тает.

 

Из Египта, мимо гарамантов,

Из Гвинеи, с мыса Ароматов

Ветер мчит в иные палестины

Облаков клокастые армады.

 

И под небом, сплавленным из гарта,

Под муссоном, с ноября до марта,

Май седой сидит в моей гостиной,

Заполняет контурные карты.

 

* * *

Я купил билет до Москвы, а попал в Тюмень,

И оттуда на утлой бочке катился до берегов Байкала

Там с мячом Луны играет небесный тюлень —

Я тогда погасил фонарь, вылил масло и колбу разбил о скалы.

 

Я прильнул на сентябрьский снег ледяной щекой,

Где за мысом встаёт рассвет — взъерошен и накрахмален,

А на льдах кучевых тюлень выводит своих щенков,

Кормит их молоком из сосцов грозовых наковален.

 

Цепь моих позвонков мороз легко расковал.

Скоро будет весна; я не чаю добраться до середины.

Бочка быстро сгнила, и на гальке остались одни слова:

Их покинутые щенки поют на пушистых льдинах.

 

* * *

За Басандайкой, в Аникинских переулках,

Где лето пахнет хвоей или банным дымом,

Я рисовал тебя дрожью щитка приборов,

Электро-оранжевым и ядовито-зелёным.

 

Из хвойного леса, как из резной шкатулки,

Где я бывал со всем инструментом необходимым,

Я извлекал тебя по ниточкам разговоров,

И руки грел над коллектором раскалённым —

 

Но не в твоих руках, не в редких прикосновеньях

Случайных объятий, неявно и исподволь резких,

Не в шаге ног, сходящихся под столами,

И не во взгляде — глянцевом, акварельном.

 

И встречи все — затянувшиеся мгновенья,

И ты — лицо седой известковой фрески…

Но демонов всех страшнее, химер и ламий,

Не видя тебя, у стенки стоять расстрельной.

 

За годом год на Южной площади шумной

Я делать пытался вид, что не глупее прочих,

Снося покорно молчанье недели каждой —

Но что же ещё поделать, скажи на милость?

 

Да только влюблённый совсем не бывает умным,

И я молился сырой предвоскресной ночью

Святому Фиакру — увидеть тебя однажды,

Но ты, конечно, ни разу мне не приснилась.

 

* * *

                                                                 Григорию Горнову

 

Там, где снег в феврале скрипит, как дощатый пол,

Там, где боги мечут песок, а не едкий натрий,

Все твои поезда в оборотном стоят депо,

И уходят по кудровской ветке к химкомбинату.

 

Все стихи твои там известны, как Отче наш:

Их за мелкую мзду раздают в отрывных билетах.

В них нестройная музыка ТЭДов заключена,

Что звучит в ушах калориферным жарким летом

 

Всем трамвайным Орфам, прохожим и январям,

Здесь, под сенью контактной подвески, что их связала.

Пляшет зайчик солнечный на раздвижных дверях,

Видя тень твою в зазеркалье пустых вокзалов.

 

* * *

              Посмотри на меня, повторяй за мной:

               Я отдам свою жизнь за любой пустяк.

                                                   Константин Рупасов

 

Ни бездонней глаз, ни нежнее рук

Никогда я не знал, но не в этом суть.

Знаешь, я легко за тебя умру,

Потому что один не смогу уснуть.

 

Я асфальт, я небо, я всё одно,

Я гляжу с галогеновой глубины.

У дорог, ты знаешь, двойное дно,

В нём нечётности наши погребены.

 

Но к ресницам ластится шелкопряд:

Ты, ко мне прикасаясь, не тронь меня

На мостах, которые не горят,

И на храмовой паперти меж менял.

 

Паралич огней, средостенный стук,

Между дат, квадратиков обжитых —

Ты, всегда стоящая на мосту,

И случайный прохожий — но тоже ты.

 

…Это календарное колесо,

Это всё только шёпот тяжёлых штор,

Это только сон, это только сон,

Это время, вменяющее в ничто.

 

L&M

 

Я знал твои черты в домах конструктивистских,

И в силуэтах труб, и в оголовках шахт.

Так пахнет торфяной охряно-ржавый виски,

Так ёкает в груди, когда объявлен шах,

 

Так зреют за столом пустые разговоры,

Так падают огни с седьмого этажа,

Так запоздалый гость не прокрадётся вором,

И так свербит в ногах, что просятся бежать;

 

Так радугой блестит засвеченная плёнка,

Так в небе городском нет ни одной звезды

В дымах далёкой ГРЭС, под облачной клеёнкой,

Так время мчится вскачь, как Сивка без узды.

 

Четырнадцать часов прошли почти навылет —

Я не сошёл с ума и с рельсов не сошёл.

Настанет новый день, и виски будет вылит.

Прости меня за то, в чём не был я смешон.

 

Я знал твои черты в домах конструктивистских,

В пыли обочин трасс и в смоге городов,

В чужих путях домой, неясных и неблизких,

Во всём, на что смотрел, во всём, на что готов...

 

С утра заладил дождь, и стартер неисправен,

Похмелье из ружья стреляет по вискам.

Я знал тебя во всём, чему я не был равен,

И в том, что вдруг нашёл, хотя и не искал.

 

* * *

Фалес во мне потушит Гераклита: —

Что простота заходит на ура,

Что лучше выпить, чем не выпить литр,

Что я взалкаю к девяти утра, —

 

Мне нагадали как-то раз по книге.

Я вновь её открыл, но со страниц

Смоковницы показывают фиги,

И я пред ними припадаю ниц,

 

И поздним утром, добрым, но не бодрым,

Дыханием горючим, как бензин,

В час третий проповедую биллбордам

И голубям у входа в магазин.

 

* * *

Фрюктидор этих мест

Плодов не приносит, а только дым:

Задохнулась в межени Коларовская протока.

Мы пойдём через поле в лес,

Где в ручьях играет Фалес,

И на гребне водораздельной гряды

Колодец гигантов сойдётся с великим Востоком.

 

А за лесом — снова круги на пустых полях,

На одном из них и однажды,

И дважды,

И трижды

Случится своё Ватерлоо.

Мы сойдёмся на этом — что ты Сусанин, а я поляк;

Я, страдая от жажды,

Вернусь к реке,

Поднимать мертвецов из твоего улова.

 

И пойду по воде, поскольку стоит межень,

И, прождав тебя, отстою

Назначенную вигилию.

Если Данте полюбит Вергилия,

это будет лишь только фанфик.

Я дождусь, дождусь — мы сойдёмся на рубеже,

Если ты на могиле моей прорастёшь в аканфе.

И на этом всё.

Если ты пойдёшь эдак, то я непременно так,

Вот Коларово, вот Казанка — от ограды и до ограды.

И круги на полях,

Чернозёмная чернота,

Новогодний дым подмёрзшего винограда.

 

Децимы V, VI, VII

 

V.   По майской дымке, солнцем разогретой,

Вальяжно спящей возле входа в парк,

Под действием Chateau de Tetra Pack

Я у ларька стреляю сигареты,

И город доверяет мне секреты,

И лишь тебя никак не выдаёт,

И, ночи проводя с тобой вдвоём,

Тебя ревнует к каждой острой тени

И к каждому из комнатных растений,

И смотрится в небесный водоём.

 

VI  …а мне остались атласы и карты,

И повторять над ними, как в бреду:

Непальская столица — Катманду,

Столица Индонезии — Джакарта,

И остаётся — не по росту — парта,

Бассейны рек на белом потолке…

И я дремлю на согнутой руке,

И мне во сне назначена награда —

Снега вершины Охос-дель-Саладо

И Тихий океан невдалеке.

 

VII.    В седой пыли, под солнечным потоком,

В оправе белых деревянных рам

Ты наблюдала тишину двора,

На тонкий палец навивая локон.

Июнь мерцал на блёклой смальте окон,

И воздуха натянутый лавсан

Ловил, как сетью, птичьи голоса,

И полдень был сумаховым и жёлтым,

И золото с опавших фресок Джотто

Покоилось в волнистых волосах.

 

* * *

Даже тени в этой квартире шкерятся под кровать

Вниз по трубам текущий Нил стремителен и бурлив.

Мне теперь одному не выжить, несдобровать

За окном восстают на бой пигмеи и журавли.

С того часа, как ты ушла, прошло двадцать пять веков,

И стекло часов стекло на моренный пол.

Я когда-то подумаю — следом уйти легко.

Но в прихожей, в шкафу, притаился засадный полк.

А на кухне пьют чай великий Тутмос и суровый Дант

За здоровье моей куртуазнейшей госпожи.

И пекут предсказанья в галетах грядущих дат

И застреленный календарь под столом неживой лежит.

 

* * *

<...> По твоим полукружным каналам везут жемчуга и перец,

Твоя нижняя полая вена впадает в ересь,

Параллели рёбер твоих земной обручают шар.

Все Адамы теперь выходят вперёд ногами,

Не поверишь, но в этом мире люди не спят с богами —

Нерождённому, сотворённому лежать подле ног твоих, не дышать.

Мы почти анекдот, борода у него длиннее, чем у Крониона Дия:

Это — ты, это — я, а это — брадикардия,

Зуммер дальнего света фар, уснувший водитель ритма —

Это снится тебе, это сны твои расплавляют битум,

И пластинку мира заело на ноте до.

 

Я бы мог рассказать,

Как грудную зиму в чердачных своих вершинах

На дыханье качают лифтовые машины —

Но богам никакого дела до мелкой людской зимы.

Восковые слёзы ни снегом, ни льдом не смыть.

И декабрь воли твоей живёт по своим законам,

Ты молчишь, ты молчишь, как обычно молчат иконы,

Ты молчишь, и не плачешь, и даже не мироточишь;

 

В византийском поджатии губ проступает ночь.

Я пророс из твоих волос, как солдат из худой шинели,

Мне приснятся кошмары с фаворским светом в конце тоннеля.

Бесконечный хешван тем горше и тем жесточе —

В затаённом дыхании не проснуться, и встать невмочь.

Если даже имя твоё одно выбивает пробки,

Расплетает сплетенье имён в больной черепной коробке,

Сотворённой тобой из египетских грязей и полимерных глин…

Всё идёт по плану, и слёзы бегут по плану,

Выпадают дождями над Пуной и Альтиплано,

И из них когда-нибудь выпарят соль земли.

 

* * *

Этот город на самом деле — исходный код,

Вот И-Цзин молодого асфальта, вот — кофейная гуща теней.

И на ложе его застелен голодный год

В письменах валтасаровой ночи баллончиком по стене:

В лёгких найдена ночь, и город в меня пророс,

На любом перекрёстке его горят Урим и Туммим.

Я ответ узнавал быстрее, чем задавал вопрос.

И в ответе любом, мой царь, встречался с собой самим.

 

Не велите казнить, мой царь, я почти забыл

Как гуляют по Страшному рву молодые львы.

Утро быть бы могло, но нас не простят за «бы»,

Кто был третьим в конях, станет вторым в рулевых.

Мне немного осталось, мой царь, — дешифровать тебя,

Как кумранский свиток, как Войничев манускрипт.

А колена окраинных улиц — слышишь? — в рога трубят…

Нет, пардон, не они… я не спал, голова искрит.

 

Этот город каждое утро из века в век

Сам штурмует себя и сдаёт сам себя себе.

Что вам снилось, мой царь, что за фильм на экранах век?

На ответ, по моим подсчётам, приходится восемь бед.

Книги врут, мой царь: наши головы вместе сорвутся с горячих шей.

Наша кровь, как ни истинна — всё-таки не вино.

А плавильные печи маршруток сливают людской файнштейн —

Из металла башни, снесённой давным-давно.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru