Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 7, 2019

№ 6, 2019

№ 5, 2019
№ 4, 2019

№ 3, 2019

№ 2, 2019
№ 1, 2019

№ 12, 2018

№ 11, 2018
№ 10, 2018

№ 9, 2018

№ 8, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Василий Павлович Наце́нтов (1998, Каменная Степь, Воронежской области) учится на географическом факультете Воронежского университета. Публиковался в «Октябре», «Сибирских огнях» и др. Участник Международного форума молодых писателей России (2018, семинар поэзии журнала «Знамя»). Живёт в Воронеже. Дебют в «Знамени».

 

 

Василий Нацентов

александрийский прочерк

 

* * *

А таять начинало в феврале,
в десятых числах, к Сретенью Господню.
Я жил гораздо меньше на земле,
чем не жил. То, чего я стою,

 

уместится в синичий чёрный клюв,
да выпадет, да вырастет, согнётся.
И будет снег и солнце к февралю,
и снова снег, и снова будет солнце.

 

Так таять начинало. И в дыму —
цигарочном, густеющем, тягучем —
мы уходили вдаль по одному,
но оставляли след. На всякий случай.

 

* * *

как темнеет за пластиковым окном

как немо оно и гладко как строги его черты

как темнело за деревянным окном я почти не помню

но горчат шершавины рамы

и заклеены щели малярной лентой

и слышен дождь заоконный

и загробная груша слышна

ты сидишь

а дом качается и летит

ты сидишь

а дом освещённый одной сигаретой

безответно мигает и темнеет темнеет

 

* * *

Запрусь на кухне, выкурю одну,

как сигарету, — длинную страну.

Её не выбирал и я, но как

в хрущёвке невесомо и светло,

молчит окно, в которое мело

со всей земли и свет, и мрак.

Я на засохшем дереве —

в кулак —

живая ветвь зажатая — никак

не выпрямиться — упираюсь в твердь

небесную, в белёный потолок

дурною головой, но между строк

пространства столько,

что любовь и смерть

одно и то же,

если посмотреть,

что умирать,

да вот не умереть.

Четыре на шесть — кухонька легка,

как дождь

и дрожь зелёного листка,

и может аккуратная рука

его сорвать

и в небо запустить.

А я хочу спокойно докурить.

 

* * *

    «ямб шестистопный — александрийский прочерк,

     брошенный с яхты спасательный лёгкий круг»

                                                                                 Евгений Рейн

 

мы двое мотыльков

растерянные возле

вечерних тихих свеч

похожих на стога

 

о том что будет сын

сиреневый как воздух

о том что нам с тобой

лететь на берега

 

ладошками листвы

на ангельские плечи

ты знаешь умирать

нельзя по одному

 

тебя ревную к рифме

своей же странной речи

к лежащей сигарете

к раскрытому окну

 

и долгая река

рукав рубашки хочет

о чёрная вода

о белая строка

 

я оказался вот

александрийский прочерк

но верная рука

но верная рука

 

ещё чего-то значит

и веткой спорит с ветром

и веткой спорит с ветром

и деревом стоит

 

* * *

странные эти слова грядушка амбар вехотка
выткались паутиной ласточкиным крылом
сколько прошло но так же памятливо и строго
время и пыль вжались в следы голубых слёз

за спину руки ходишь комнату расширяя
шёпотом и шагами комкаешь тишину
если и было счастье в этой стране великой
то это было счастье снега любви и слов

пахнет палёной водкой на глубине стакана
на глубине и в горе вечнозелёных глаз
значит так надо надо бледные и немые
абрисы человечков кружатся на столе

тают и умирают тают и умирают
тушью весенней грязью веточкой каблучком

только слова садятся на освещённом крае
только слова садятся только слова молчат

смотрят и не моргают смотрят и не моргают
будто цветок последний в детской моей руке

 

* * *

         Мы жили весело и плохо...

                                         Борис Слуцкий

 

А мы хорошо и грустно живём.

Зреет бабье лето.

Вот росчерк крыла и крыши

застряли в моём окне.

 

Вот воздух — просохший войлок —

шершавый, седой, прошедший —

как валенки ранним утром,

как дедовская щека.

 

Наверное, были войны,

платки, перегоны, плечи,

наверно, осенний ветер

и смерть заходили в дом,

 

а я ничего не помню —

я видел на даче солнце,

стрекоз и большие груши,

горящие, как слова.

 

Проходит трава по свету,

проходит страна по миру

руками умерших предков

и следующих, иных,

 

но холод ещё не скоро,

не скоро слепое небо

опустится на квартиру

и лира затихнет — нет —

 

в кулак зажимая букву,

свечу зажимая будто,

живём хорошо и грустно

и верим в последний свет.

 

* * *

Какое лето — лето мотылька,

недужный шум на скошенных ресницах,
от тесноты и немоты не спится,

и в рифму упирается строка,

как луч вечерний в бледные колени

и влажным носом постаревший пёс:
и одиночества и нежности боясь.

 

О благодать молчания и август —

для молодости — страх и удивленье,
предчувствие грядущей немоты.

Изгиб коленей, поворот строки,
в несмерть всего несказанного вера.

 

Мычу травой, но звук неповторим,

гляжу стрекозами, но взгляд неповторим,
и проще быть не встреченным, одним,

и знать наверняка, что знает только ветер —
 какое лето — лето мотылька

в чужом саду, на слишком белом свете.

 

* * *

Переводить вечерний дождь

на свой язык синиц и листьев.
Дорога лёгкая, как дрожь,

и длинная, как выстрел.

 

Наш паровоз вперёд летит

уже без остановки.
И ни винтовки впереди

и ни одной Каховки.

 

Так никогда не умирать —

лететь, лететь и таять.
Какая чистая тетрадь! —

тяжёлая, как память.

 

* * *

Осенней бабочки неровен час полёта,

в ней, безъязыкой, тишина и свет.

Я вместе с бабочкой родился для чего-то

надмирного. Меня, наверно, нет.

 

До слов о смерти и до всех смертей —

пророчества незримая работа —

седьмое небо от седьмого пота

 

за письменным столом моих локтей.

Бессмысленный уют, но мы вдвоём

ещё не знаем,

что дом, несокрушимый дом,

с огромным деревом уже построен нами.

 

* * *

А если завтра снег, закрой глаза, —

осенний сад на солнечные пятна

рассыплется. Останется слеза,

как музыка, светла и непонятна.

 

Подумаешь о чём-нибудь ином,

но всё вокруг и глупо и неважно.

Плывёт по саду, листьями ведом,

вечерний дом с зашторенным окном,

и дому страшно, холодно и страшно.

 

Во сне и слове — время темноты —

как ветка голый, я дрожу и плачу.

Прижмись ко мне, безумцу немоты,

я ничего не знаю и не значу.

 

* * *

На берегу реки — кусты, костёр,
на берегу строки — синицы.
Стоишь и упираешься в простор
не в состояньи в слово воплотиться.

 

Но травы и деревья чередой,
как музыка по нотам, — вдоль забора
над чёрной и тяжёлою водой
за такт, за рифму до зимы и хора

промокших веток, ветра и моста,
под лбом широким в плоскости листа,

в предчувствии любви и снегопада.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru