Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018
№ 8, 2018

№ 7, 2018

№ 6, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Константин Комаров (1988, Свердловск), филфак Уральского университета, кандидат филологических наук. Автор литературно-критических статей в журналах «Новый мир», «Урал», «Вопросы литературы», «Знамя», «Октябрь» и др. Лауреат премий «Урала» (2010), «Невы» (2016), «Вопросов литературы» (2017). Финалист (2013, 2014) премии «Дебют» в номинации «эссеистика», премии «Лицей» в номинации «поэзия» (2018). Участник Форума Фонда СЭИП (2018), семинара отдела поэзии журнала «Знамя». Живёт в Екатеринбурге. Поэтический дебют в «Знамени».




Константин Комаров

Неспящий в Е-бурге


* * *

Сон — это лёгкая вода;

её утяжелять

мне было некогда всегда,

и тем утешен я.


А пробуждение —  затон,

его зыбучий ил

грозит расплатою за то,

что злую воду пил.


Лишь рыбья утренняя прыть

да скользкая кровать

пророчат тонущему плыть

и брюхом вверх всплывать.


И только сизый водный мрак

мне виден сквозь окно,

пустой и непреложный, как

бутылочное дно.


Весёлым грифельным веслом

он не преодолим,

и молчалив, и невесом,

как сом или налим.


Да будет твой нарядный сон

вовек неопалим.

Да будет Твой нарядный сон

вовек неопалим!..



* * *

Снежинка — слог,

а снег — строфа большая,

что шепчет бог,

уснувшим не мешая.


Но бог уснул,

уснуло неба море,

сутулый стул

в усталом коридоре.


Не от ума

и даже не от мира —

во сне туман

и тёмный запах тмина.


Так в улей мёд

берёт себе и льётся,

так пулемёт

палит бесшумно в солнце.


Укрывшись, будь,

чтобы, не сгинув в хламе,

сновала суть

меж спящими телами.


Я не решён.

Я не продолжен болью.

Мне хорошо,

когда я сплю с тобою.



* * *

Подвешена на красный крюк

последняя лихая песня.

Такая тишина вокруг,

что хоть упейся, хоть убейся.


Но мне парадоксально мил,

как шар, обтянутый резиной —

весь сей товарный тварный мир

в его бессмысленности зимней.


И розы пыли по углам

(хоть дело в общем-то не в розах),

и звуков лёгких тарарам,

увековеченный в неврозах —


всё здесь лишь дружеский намёк,

что по весне посадит печень

кулик, завёрнутый в кулёк

и более уже не певчий.



* * *

   А.Л.


Из дверей социального лифта

я не вышел, похоже, вообще.

Только кровь, только слёзы и лимфа

мной вещают ещё средь вещей.


Только боль. Только радость и ужас.

Кто поймёт? — Только ты или я.

Я устал, но, ещё поднатужась,

я смогу быть с тобой, Алия


(если я тебе чуточку нужен

на глухих пустырях бытия).



* * *


  Горнову


Далеко до хороших манер,

если вверен сомнительной страсти.

Срифмовались курьер и карьер

на твоей жизнетворческой масти.


Ну а рифма —  такая фирма,

испарится, как здание в центре —

ты в долгах, и съезжаешь с ума

и рычишь на людей, словно Цербер.


И гоняешь туда и сюда,

натирая кэмэшки на ляжки.

Как просторно пусты поезда,

как конечные станции тяжки!


Вот тогда и поверишь вотще,

что блаженны лишь нищие духом,

становясь всё тощей и тощей

от густого хожденья по мухам.


Так, с историей каждой старей

ты становишься и неприкаян,

пастырь ржавых ночных пустырей,

окормитель московских окраин.


Но сольются вода и руда

в эпицентре нервозного брасса.

Вот он —  способ добраться туда,

где обнимут и скажут: «Добрался».



* * *

Пусть дыхание подспудное

жарит сердце, как в степи,

рифма  — дело неподсудное,

выпей пепси и поспи.


Пусть свеченье нитевидное

фонарей двух за окном

отразит неочевидное

и пропущенное днём.


Пусть врачуется, вручается

ночи смертная душа.

Зренье пусть не опечалится,

сновидения верша.


Пусть ненастье ненасытное

вымрет в ледяном аду…


Снег кружится ненасыпанный,

по нему к тебе иду…



* * *

                                                  С.Б.


«Любимая, спи» —  написал Евтушенко.

Возможно, так мог написать бы и я.

Но мы-то ведь знаем, что это лишь пенка

на кофе растрёпанного бытия.


Когда ты к другому подходишь с опаской,

гоняя в мозгах только «мать-перемать», —

найти ту, с которой легко просыпаться,

не проще, чем ту, с кем легко засыпать.


Что должно сказать —  говорится невнятно

и сыплется в уши сердечной трухой…


А всё-таки это — легко и приятно.


Легко и приятно.

                   Легко и приятно.

                                        Легко и приятно.

                                                           Легко и приятно.

                                                                                     ИМХО.



* * *

Где цвела лоза —

там лежит зола.

Кто мне рассказал

о природе зла?


Вместо деревца

прорастает трость.

Тройственность лица

видит здешний гость.


Словно серый серп

над пустой межой,

здесь ты страстотерп-

ец, всему чужой.


Заводи скорей

пыльное бла-бла

и пили хорей

о культуре зла.



* * *

В дыму сигаретном, как в доме,

устроясь, — молчи напролом.

Чего тебе надобно, кроме

табачной тоски о былом?


Да нет, ничего мне не надо,

и я ничего не хочу,

из этого райского ада

мне выбраться не по плечу.


Из этого серого праха

я создан. Кого мне дурить?

Курить и не плакать, не плакать.

Курить и не плакать. Курить.



* * *

Я всё ещё пытаюсь, но

не в силах разгадать

то грифельное таинство,

что спрятано в тетрадь,


те префиксы и суффиксы

и каждый мелкий йот —

их не раскроют суфии

и самый йожный йог.


Но что бы ни повесили

на них сейчас и впредь —

они — уже в поэзии.

Оттуда не стереть.



* * *

Время течёт, как смола,

по циферблату ствола.

Всё, что рука не смогла, —

впитано в плоскость стола.


Сколько бы я ни кивал

в такт молодой тишине —

утра бряцает кимвал,

кажется, только по мне.


Сколько бы вечер ни мерк

над пропотевшим бюро —

бисерных строчек берсерк

в ночи войдёт серебро.


Кликаю ламповых слуг

высветлить гулкую мглу

и, подточив белый слух,

слышу печали пчелу.


Всё происходит подряд,

плоти повелено плыть,

и шелестит звукоряд

пламенем газовых плит.


Бродит душа по луне,

ищет всё ножичек тот,

что в вороном полусне

горло моё полоснёт.


После — проснуться и быть,

не изменившись в лице,

мылом хозяйственным мыть

пальцы в графитной пыльце…



* * *

Безветрие. Подайте бури мне,

ведь скоро мне не надо будет бури.

Мы с зеркалом играем в буриме,

оно со смертью жизнь мою рифмует.


Придуманные пляски на ноже

кончаются нелепей с каждой строчкой;

из знаков препинания уже

я всё дружней не с запятой, а с точкой.


Не те слова, мелодия не та,

что мне играла в беззаботном детстве:

в мои, кажись бы, скромные лета

почил уж Веневитинов чудесный.


Ещё чуток — и Лермонтова я

переживу, живучая скотина.

Мне скажут, что я жизнью провонял,

что стих мой — обезвреженная мина.


А далее Есенин там попрёт,

а дальше — Пушкин, Байрон, Маяковский,

и, не дай бог, вперёд меня помрёт

какой-то нежный верлибрист московский.


Но бог не даст. Он сдачи не даёт,

а стихотворство — вовсе не от бога.

Зажился я... на лестничный пролёт

пойду курну — убью себя немного.


Екатеринбург



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru