Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018
№ 8, 2018

№ 7, 2018

№ 6, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Татьяна Вольтская родилась и живёт в Санкт-Петербурге. Поэт, эссеист, автор девяти сборников стихов. В 1990-е годы выступала как критик и публицист, вместе с Владимиром Аллоем и Самуилом Лурье была соредактором петербургского литературного журнала «Постскриптум».

Лауреат Пушкинской стипендии (Германия), премий журналов «Интерпоэзия» (2016) и «Звезда».

Корреспондент радио «Свобода/Свободная Европа». Стихи печатались в № 6 (2017) «Знамени».




Татьяна Вольтская

Горю — не сгораю


* * *

Занесённые снегом сараи,

Плечи маленького городка.

Еду-еду, горю — не сгораю,

Тьма прозрачна, и тяжесть легка.

Огоньки, красно-белый шлагбаум,

Шпалы, шпалы, и снова огни.

Что мы нынешней встречей добавим

К звёздной карте? Усни. Обними.

Этой ночью с завёрнутым краем

Стылой жизни, с подтаявшим льдом

Мы друг друга найдём, потеряем,

Потеряем и снова найдём.

И какая нам разница, где мы —

Не вини. Не печалься. Налей.

Зимний ветер, летящий, как демон,

И пустые глазницы полей.


* * *

Хорошо здесь было коровам,

Ребятишкам. Ворона, кыш!

Стынут чёрные волны брёвен,

Перевёрнуты лодки крыш.

Ни поддатого гармониста,

Ни мальчонки — айда в лапту!

Лишь осинового мониста

Звон — мурашками по хребту.

Заколочены окна. Влево,

Вправо глянь — облаков клочки.

Молча яблоня тычет в небо

Яблок твёрдые кулачки.



* * *

Давай вернёмся напоследок

              Туда, где слышен

Сорочий говорок соседок —

               Как будто с ближней

Ольхи, где двор засыпан щебнем,

               И где вознёсся

Под потолок — горой волшебной

              Буфет. Вернёмся.

Нам выйдет улица навстречу,

              Как мы хотели,

Накинув наскоро на плечи

              Платок метели

И нас почти не узнавая —

               И заметая.

Пустой аквариум трамвая,

              Скамья пустая.

Следы, как маленькие рыбы

              У твёрдой лужи.

Ты мой платок развяжешь либо

              Завяжешь туже, —

Ну, да, поток, в который дважды —

              Чего уж горше:

Дотронешься — а он бумажный,

              К рукам примёрзший.



* * *

Снег идёт по озябшим болотам,

Снег идёт по остывшим лесам,

У окошка потопчется: кто там?

Не поверит ничьим голосам.

Мимо тяжкой работы и пьянки,

Гулкой улицей, тихим двором

Снег проходит, неузнанный ангел,

Задевая нас мягким крылом.

Так мы глупо, небережно жили,

Промотали впустую века —

Только и заслужили, что шире

Окоёма пустые снега.

И ладони, в которые Каин

Прячет мокрые щёки, — тихи.

Снег идёт — как грехи отпускает —

Всей земле отпускает грехи.



* * *

На молнию узкоколейки

Потёртый застёгнут простор —

До горла. Озябли. Налей-ка.

В углу кочерга и топор,

Замёрзшими комьями воздух

Разбросан в остывшей избе,

И быстрый ворованный отдых,

Дарованный мне и тебе,

И мир, припорошенный манной,

В дыму от чадящих печей,

Приправленный скудной, обманной

Любовью — и больше ничем.



* * *

Бог даёт любовь, кому захочет,

А кому не хочет — не даёт.

Мне достался золотой листочек —

Над сырыми пятнами болот,

Над широкой просекой летит он,

Где густой малинник завился,

Будто номерок случайно выдан,

А куда — подглядывать нельзя.

Он летит над озарённым миром,

Городом, раскрытым, как альбом,

Нал заливом, над покрытым илом

Берегом, над ржавым кораблём,

Над землёю, сшитой не по мерке,

Где — то старый храм, то старый дот,

Кружится листок — и всё померкнет,

Если он на землю упадёт.



* * *

Ничего я не забыла — ни помады, ни платка.

Дышат нежные стропила в белом теле потолка.

Вытравит моё дыханье мелкий дождик со стекла,

Загоревшееся втайне, прогоревшее дотла.

Не забыла ничего я в этой комнате ночной,

Где вчера сидели двое, пили красное вино, —

Ни расчёски, ни перчаток, ни стеклянного крыла,

Даже тела отпечаток с простыни подобрала.

Ты не вспыхнешь напоследок, не прошепчешь мне — постой! —

Этот воздух слишком едок, и на улице пустой

Резок свет автомобиля, словно лезвие ножа.

Ничего я не забыла. Уезжаешь — уезжай!



* * *

Скорей, скорей, без памяти, бегом,

Оттуда — сантиментом не торгуя —

Где разве что не дали сапогом,

Где зеркало становится врагом,

Любовником, целующим другую.

Скорей, скорей, покуда снег в полях

Расстеленных — твоих следов не выдал,

Беги — жидом, за коим мчится лях,

Пока закат набором звёздных блях

Не прозвенел в затылок — видел, видел!

Не убежишь — но всё-таки беги

Внутри греха — сверкающего шара —

Домашние твои — тебе враги,

Но хрупкие чужие очаги

Не задевай — в них слишком много жара.

Не убежишь — покуда шарик цел,

Перебирай ногами, недотрога,

Но время изменяется в лице —

Беги, почуяв снайперский прицел,

Катись, вернее, — скатертью дорога.



* * *

Покричала — не помогло.

Давай, ещё поваляйся в пыли,

Разбей что-нибудь — пока уберёшь стекло,

Полегчает. А если нет — вали.

Далеко не получится — дети, то да сё,

В глазах круги, и башка тупа.

Водки хлопнула — всё равно трясёт,

Ну, хоть на грабли не наступай,

То есть не склеивай черепки,

Веди себя, как большая — ляг

Носом к стенке, не отвечай на звонки,

Не вывешивай белый флаг

Или весёлый Роджер. Хочешь — скажи «копец»,

Словно ты на дороге, спущено колесо.

Сядь на обочину, наконец,

И реви, просто реви, и всё.



* * *

Ты со мной летишь, я с тобой лечу, мы с тобой летим,

Точно бабочки на свечу и по ветру дым,

Мимо голых рощ, и пустых равнин, и холодных дач —

Милый мой, далеко летим? — Далеко, не плачь.

Мимо кухонного стола и зажжённых ламп,

И дивана, где наши тела, и еловых лап,

Мимо ангела и креста, мимо Царских врат,

Над водой — под мостом текущей всегда назад,

Над плакучей ивой, вморозившей косы в лёд.

Не бывает любви счастливой — но есть полёт.



* * *

Снег идёт под фонарями — он-то видит нас с тобой

В треснувшей оконной раме, в рюмочной на Моховой.

Ткнулись сумерки в колени — выросли из-под земли,

Выщербленные ступени белым мохом поросли,

Килька вытянулась в струнку, натыкаясь на яйцо,

Ты, помедлив, поднял рюмку, лунное склонив лицо,

Улыбаясь уголками. Сигарету мне зажги.

Дверь тяжёлую толкали пьяненькие мужики,

В блюдце звякала монета. Липкий столик, алкаши.

Где та рюмочная — нету, если помнишь — покажи.

Только снег идёт меж нами, между мною и бедой,

Взмахивая рукавами, как Вертинский молодой,

По обледенелым плитам топчется который час,

За окном, давно не мытым, только он и видит нас.



* * *

Вечерами под окнами Блока

Чёрный ветер окурки метёт.

Александр Александрович, плохо!

Дайте хоть постоять у ворот.

Александр Александрович, тяжко!

Не поможет ни сон, ни вино.

В мелкой ряби изогнутой Пряжки

Отражается ваше окно.

Целый век этим улицам снятся

Ночь, ворота, шагов череда —

Окаянные ваши двенадцать

Всё никак не придут никуда.

Не страшит их ни мор, ни разруха,

Не собьёшь зачарованный шаг:

Из войны до ГУЛАГа — по кругу

На войну — и обратно в ГУЛАГ.

Ни серебряных пуль эта сила

Не боится, ни жарких сердец.

Александр Александрович, милый,

Уведите же их, наконец!



* * *

Фонари друг другу глядят в затылок,

Крупный снег уносится в темноту,

И трамвай, как ящик пустых бутылок,

Рассыпает дребезги по мосту.

И, расталкивая лепестки метели,

Шерстяными шмелями, рука в руке,

Мы почти не движемся — еле-еле

Копошимся в белом её цветке.

«Пироги», «Салон красоты», «Хинкали»,

Остановка автобуса — всё в пыльце.

Мы с тобой не первые извлекали

Мёд небесный, тающий на лице,

По усам текущий, поскольку вечный,

И метель повторяла — иду-иду,

И объятий маленькое колечко,

Покатившись, падало в пустоту.



* * *

Будем любить друг друга — и сейчас, и потом, без тел,

Будем любить друг друга, как нам Катулл велел.

Это ведь репетиция — периодами Уитмена,

Перелётными птицами будешь любить меня.

Это ведь черновик — строчкою Веневитинова,

Скорописью кривых веток буду любить тебя.

Будем влетать друг в друга ласточкою, стрижом,

Вологдою, Калугой, двенадцатым этажом,

То холодком по спинам, то солнечным куражом,

Расклёванною рябиной в сквере за гаражом,

Грозы шелковистой кожей, бледным узором её.

Воздух висит в прихожей, поблёскивая, как ружьё.



* * *

Не давай мне спать, Господи, не давай мне спать —

Тряси меня за плечо, хлещи по щекам —

Потому что дымятся проталины, и отверста пасть

Геенны, и время в руке тяжелеет — хоть монету чекань.


Потому что заголившаяся земля

Пахнет женщиной, и прозрачная голова

Ветра наклоняется, надувая щёки, пыля,

И горит трава,


Водосточные трубы выблёвывают талый лёд,

И по веткам бегут зелёные огоньки,

Едва дотронешься до руки — и вот —

Слова уже пылятся, ненужные, как коньки.



* * *

Беги-беги походкой резвою —

Вверх — от разлуки до разлуки —

По лезвию любви, по лезвию,

Над городом раскинув руки.


Над этой улицею сирою,

Пустынной, заспанной, в халате,

Беги, опасно балансируя,

Как на невидимом канате,


Над этой жизнью бесполезною,

Скреплённой на живую нитку,

По лезвию любви, по лезвию,

Покуда нежности в избытке,


И над согражданами, падкими

До сладкого и дармового,

И над дождём, босыми пятками

Вдруг прыснувшим от постового,


Беги над пьяными и трезвыми,

По мокрым рельсам и по шпалам,

По лезвию любви, по лезвию:

Оступишься — и всё пропало.



* * *


  М.Ц.


Подруга в веках, амазонка

С сожжённою грудью — слабо

Лететь за тобою и звонко

Аукаться в роще, слепой


От влаги, дошедшей до сути

Сиротства, сырого тряпья,

Обиды. Всезнающих судей

Полно у тебя — но не я, —


Я лишь замираю и слышу,

Что всё торопливей шаги,

Что гвоздик серебряный, лишний

Вдруг вывалился из строки —


На самой границе, на рельсах,

Разрезавших мир пополам.

Горела. Кто только ни грелся

У этого пламени. В хлам —


И нервы, и платья. Малина

Созрела на просеке в срок —

Вдоль буйных, коротких и длинных,

Как быстрые дротики, строк.



* * *

Не до жимолости — хоть бы жалости —

Всем, кто в горести и усталости,

Всем, кто в сырости и во тьме,

                   Всем, кто в сирости и в тюрьме.


Не до жимолости — хоть бы милости —

Всякой малости, всякой живности,

И утопленному щенку,

                   И избитому пареньку.


Только милости — Бог с ней, с жимолостью —

Как же сделались мы прижимисты:

Набегающую слезу

                  Зарываем, как клад в лесу.


Нет нам жалости, нет нам милости —

Нашей стылости, нашей вшивости.

                   Нам поставят железные койки,


Чтобы плакал и молод и стар,

Лишь в небесном приёмном покое,

                   Где крылатый не спит санитар.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru