Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 10, 2018

№ 9, 2018

№ 8, 2018
№ 7, 2018

№ 6, 2018

№ 5, 2018
№ 4, 2018

№ 3, 2018

№ 2, 2018
№ 1, 2018

№ 12, 2017

№ 11, 2017

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Андрей Геннадьевич Баранов (18.12.1968), Сарапул (Удмуртия). Окончил Литинститут и его аспирантуру,  РЭА им. Плеханова. Вышло несколько книг стихов под псевдонимом Глеб Бардодым, под тем же псевдонимом публиковался в «Знамени» (№ 6, 2007). Пятый и шестой сборники выходили в издательстве Н. Филимонова за авторством Андрея Баранова. В 2004–2014 годах работал директором Ижевского филиала «Билайн». Напечатан в №12, 2015 «Знамени». Живет в деревне Яромаска, Удмуртия.




Андрей Баранов

Кырым


* * *

Сначала цифры стала забывать

в мобильных дочек (восемь?..  или пять?)

и вспомнить не смогла квартиры номера,

диктуя адрес свой, и день сестры

рожденья выпал — шарик из игры,

и что сестёр-то две... И обе померли.


Потом забыла то, что было днём

вчера, сегодня… как плитой с огнём

воспользоваться. Ем теперь малёнечко.

А чайник — счастье, что не на газу!

Пью чай с сырком да пряничек грызу.

И Якубовича смотрю. Стареет Лёнечка!..


Считать монеты, ясно, не могла.

Но люди честны, правда?.. До угла

пошла в «Магнит». Всё незнакомо!.. Маленькой

как будто снова... И опять игра

на выбыванье. Минус два шара:

дом номер и подъезд.

Да, правда, Галенька! —


смотри, какая в лицах доброта!

Я, кажется, немного не туда…

Похлопали по-дружески по плечикам,

по сумочке. В автобус помогли.

«Мы едем, едем в дальние!..»

Уж к вечеру

клонится день. «А мы на край земли!»


Там на краю три девочки-сестры,

над ними вьются птицами шары

и рвутся в облака крылами пёстрыми.

Вот — Лидочка, вот —  Валечка, а вот —

она —  галчонок, Галочка, меж сёстрами,

поёт: «Мы едем!..»

Плачет, и поёт,

и смотрит в ночь холодную рассеянно,

где ни одной уже, ни трёх, ни двух…

«Всё, Краева! Выходим!» Свет потух.

Приехали, Галина Алексеевна.



* * *

Я думал, буду лучше и умней,

и далеко от яблони моей

я упаду и прорасту до неба

и, просветлённый, заживу без гнева.


И плыло небо где-то там внизу,

и просветленья достигал я —  ямбом!

Варила мать варение в тазу

из падалицы-сливы или яблок,

отцу ворчала, что взрослеет сын,

а тот не хочет знать, молчит, как сыч,

по деревяшкам всё своим тоскует

да норовит из дома в мастерскую:

«Ну да — заказчик там и магарыч!..»


Куда-то небо делось… Над башкой

расколотая яблоня нависла.

Сын далеко. Был близко — но не близко…

Отец — в покой и волю мастерской,

лишь волю дай, сбегал с семейной лодки.

Я —  в Сеть, в стихи, ещё — менять колодки…

Недалеко я, в общем-то… На шаг.

Молчу вот так же, горблюсь… Только водки

не пью ни капли!

Виски и коньяк.



Копейка


Ко мне в друзья Серёга с Димкой

так набивались!.. У отца

была «ноль первая», блондинка!

И больше с нашего конца

Шанхая — не было! Был велик

(штук восемь), был магнитофон

(три), даже разноцветный телек

(но цвет терял местами он),

«Ижи» с коляской, без коляски,

четыре ордена Подвязки

и гильз пять тыщ (хоть и не в смазке)

и два огнива для огня!

А вот машина лишь одна.


Отец её мочалкой банил,

и мылил, и шампунем лил.

Он так же мягко маме в бане

(я видел в щёлку) спину мыл…


Грозился нам, чтоб без царапок,

когда садились, гомоня.

И с завистью смотрел Сарапул

на пацанов и на меня!


Грибы, палатки на полянке,

побег на море от дождя —

и всюду наша итальянка

везла нас, весело гудя!


Я через сорок лет с усильем

открыл заржавленный замок…

Где — лань?.. Где в окнах свист? Где — крылья?

Капот и стёкла пылью, пылью…

А в круглых фарах вырос мох.


Спина болит у мамы, руки…

И папу возвратить нельзя…

Одни продажные в Фейсбуке

агенты просятся в друзья.



* * *

Ещё коричневы деревья,

земля черна, а в холодке

от прошлогоднего варенья

ещё три банки в погребке.


А в парнике уже — на зависть

соседям! — появилась завязь,

и жук шурует по руке

как первый катер по реке!


Ещё затапливают печки,

и на веранде поутру

ознобом схватывает плечи...

Наш дом на северном ветру,


но ты уже пальто сменила

на кофту с шёлковым платком!

Всё будет: вишня и малина,

крыжовник с розовым вьюнком


и утекающее время

из таза медленной струёй

в двенадцать баночек варенья —

на каждый месяц по одной.



Нилова пустынь


Четыреста — или две тысячи?.. — лет

в оконном кресте зарождается свет

из серого.

Лодочье днище

в затоне внизу под холмом рыбаки

смолой заливают и точат крюки,

сеть штопают... Точно: две тыщи.


По трудника взгляду понятно, что пьёт,

по коже на скулах...

Как звать тебя? — Пётр.

Его по сюжету с собою

позвать бы положено... Только беда:

не знаю и сам я, зачем и куда?

Повсюду — пустое, пустое...


К чему перемены слагаемых мест,

коль в сумме нули по-любому? —

да вера с надеждой: засветится крест

любовью, любовью, любовью.



Чача. Юрию Кривобокову


Виноградною косточкой мягко глоток

обжигает, спускается к рёбрам.

Даже если ты — брошенный в ночь уголёк,

мир становится добрым…


За Ростовом в степи под ноябрьским дождём,

на обочине встав, ничего уж не ждём…

Остывает, как тело, кабина.

Удержать бы подольше тепло в кулаках,

в бутиковых шарфах, в отсыревших носках,

представляя, что ты у камина…


И когда уже — всё, и когда уже — зря,

вдруг нащупаешь пластик из-под вискаря

дьютифришного!

Юра всю осень

в аппарате лужёном её до слезы

комсомолочки, до состоянья росы

раз, два, три… и четыре… и восемь.


Юра плут ещё тот! Сколько раз он меня

по-соседски… такая натура!

Но за то, что вчера на дорожку огня

мне всучил — всё прощается, Юра!


Было всё безнадёжно — а вон как пошло!

Где-то рядом, уверены, будет село

с трактористом рукастым! По кругу

ходит фляжка.

Вначале не Слово, не Бог —

а всего-то один виноградный глоток…

И — друг другу, друг — другу, друг —  другу…



Старый Крым


Иней на туях, горы в тумане… минус в Старом Крыму.

Ёжась, татарин выкладывает холмиками на обочине

треснутые гранаты, просвечивающую хурму…

Бизнес зимой не очень.

Здесь вообще не очень, если январь, февраль…

Жаться спиной от ветра к забитому магазину

и, заслезясь глазами, в небо и в горы... в даль…

Что там, вдали, в тумане через ущелья, зимы?..

Блеют бараны, греет печка и щиплет дым,

да по камням телега где-то: кырым-кырым…

И далеко до мая… Хлев на колёсах. Степь.

Что же назад ты смотришь, надо вперёд смотреть!

Пусто на трассе… Словно в часах взял и иссяк песок,

а тот, кто переворачивает, забил и запил —

вот и машины кончились с запада на восток

и на запад…

В жилах жизнь забурлит ли, как дизелёк: кыррым! –

словно, Солхат, ты снова сильным и молодым?..

______

Кырым — татарское название города, распространившееся на весь полуостров Крым.

Солхат —  название города во времена Золотой Орды.



20 августа 1991


Нескорый «Ейск — Москва». Битком в плацкарте.

Духман и пот на верхней боковой.

С Ростова в Иловайск и к Лозовой —

ползём ещё по той, советской карте!


На полустанках дынных суета,

в киосках только «Правда», да не та —

за пятницу, про договор союзный.

В плацкартных — в карты режутся и пьют,

молчат в купейных и прибытья ждут,

но медлит наш нескорый, пыльный, южный…


Я юн ещё, чтоб, как соседи, пить.

Я — лучше у хохлушки прикупить

арбуза или курочки румяной.

Мы с ней пока что из одной страны,

как брат-сестра не разъединены

ни Пущею, ни Крымом, ни Майданом.


Я юн ещё и верю в твердь людей,

идей, вождей, империй...

Что не пустит

с откоса машинист. Что будет день,

когда прибудем на кишащий Курский.


Я юн ещё, не знаю: не помочь,

состав уже давно по рельсам юзом,

и что осталась ночь… Вот эта ночь —

последняя Советского Союза.




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru