Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018
№ 8, 2018

№ 7, 2018

№ 6, 2018
№ 5, 2018

№ 4, 2018

№ 3, 2018
№ 2, 2018

№ 1, 2018

№ 12, 2017

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии



Тех мотыльков ты больше не увидишь

Степан Бранд. Хлеб переехал. — М.: Abramis brama, 2017.


Как вы знаете, Набоков был энтомологом. И, когда представляешь себе, как нежно и трепетно бабочка укладывается под стекло с помощью пинцета, невольно понимаешь, что обратная сторона этой нежности — робость. Современная поэзия могла бы быть разделена на два типа. Один — поэзия робкая, которая в своей лиричности касается самых тонких чувств, она робка в силу своего нежного к ним прикосновения. Другой — поэзия, полная иронии, сарказма, даже цинизма, которые помогают человеку сталкиваться с реалиями жизни в наименее травматичной для него форме. Много раз, затрагивая в беседе со Степаном Брандом темы поэзии, мы приходили к этой дихотомии. Стихи самого Бранда — первого типа.

Есть вещи, прикосновение к которым требует особой осторожности. Они не табуированы, но чуткий человек испытывает робость, прикасаясь к ним. Рильке писал молодому поэту: «Ищите глубину предметов: туда никогда не проникнет ирония». Кажется, Бранду дается эта глубина.

Стихи его касаются вещей, способных исчезнуть от прикосновения:


    Лодок нескладных цвет грязный
            встречен свеченьем косым,
            плеском поверхностной фразы
            взвешен в боязни осин.


Страшась поверхностных фраз, автор пытается описать то, что разрушается так же легко, как крылья бабочек или тишина в грибном лесу.

Стихи Бранда — своего рода машина времени для их главного героя. Он — будто наблюдатель из будущего, который смотрит на себя в детстве, в юности и делает тонкие замечания к тому, что ему удалось осторожно собрать, как энтомологу, прикасаясь к этому чутко и робко. В стихах проглядывает попытка сохранить чудесные воспоминания как нить, пронизывающую всю проходящую жизнь, и потому они так точны и отчетливы.


    Там сквозь окно — как часть большой таблицы —
            ложится свет на добрые страницы
            и превращает буквы из рецепта
            в размашистых воздушных мотыльков.
            Потом звонят друзья: «Ты завтра выйдешь?»
            И вдруг ты просыпаешься — здоров.
            Тех мотыльков ты больше не увидишь.


Чувство разрушения реальности, ее непрочности, по которой идешь, как по тонкому льду, боясь ступить в тонкое место, рифмуется с детским желанием разбить замерзшую лужу каблуком, чтобы увидеть, что будет.

Иногда можно разглядеть генезис языка Бранда, в котором сочетается и вкус к особенным словам, и ностальгические ноты, и любовь к классической музыке:


    Златоглазка на потолке
            как маленькая молитва
            собирает летательные слова
            и садится на свитер.
            Фрескобальди и лай собак
            встречаются в моем чайнике.


Такие встречи в «чайнике» Бранда делают его стихи филигранно выверенными с точки зрения формы, которая существует в классической, органной гармонии с содержанием. Возможно, на это повлияло обучение автора в Лингвистическом университете, работа с переводом, но я склоняюсь к версии, что дело тут в первую очередь все-таки в любви поэта к академической музыке и в чтении хорошей литературы.

Все в этой книге говорит о прошедшем — от преобладания формы прошедшего времени в глаголах до собственных иллюстраций автора, сделанных на билетиках в метро, которые уже вышли из употребления.

Бранд посещал поэтические студии Дмитрия Веденяпина и Алексея Кубрика, и, наверное, там сложилась компания из поэтов, которых можно назвать близкими Бранду. Это Денис Крюков, Ольга Виноградова, Илья Эш, Виген Аракелян. Все они примерно одного возраста, и в их стихах можно найти взаимные переклички. Но если Степан и Денис Крюков, например, перекликаются своей ностальгической интонацией и в каком-то смысле — выбранным направлением, то Илья Эш, Ольга Виноградова — в большей степени последователи обэриутов, а Илья — в какой-то мере еще и английских модернистов. Лета Югай, например, пишет свои стихи в фольклорном ключе, Денис Крюков и Василий Бородин устраивают blackouts1 , а Бородин — еще и бард. В этом смысле стихи Бранда более традиционны, но от этого они нисколько не теряют в поэтическом напряжении благодаря точности выражаемых переживаний.

В 2010-м, 2013-м и 2015-м Бранд входил в лонг-лист молодежной поэтической премии «Дебют». Из повлиявших на него поэтов сам Бранд называет Фета, Пастернака, Поплавского, из современных — Байтова с Айзенбергом. Действительно, манеру создания лексического вакуума, в котором происходит чудотворение, Бранд почерпнул у Айзенберга, в то же время не взяв у него того чувства боли, которое так характерно для родившихся в середине века и заставших его болезненные разломы. С Байтовым Бранда объединяет способность доверить читателю свою искренность, с надеждой на то, что ее поймут и почувствуют то же самое.

Помимо писания стихов, Бранд преподает перевод в МГЛУ, а также занимается линогравюрой и рисованием. Поэтому его стихи включают в себя, кроме цитат из современных авторов, например, из Николая Байтова, образы из живописи и академической музыки. Однако при этом Бранд дистанцируется от постмодернистского центонного письма и не слишком погружается в ироничное бичевание реальности и самого себя, с осторожностью прикасаясь к тем тонким фактам бытия, которые делают его поэтическую речь хрупкой и гармоничной.

Конечно, нельзя совершенно отказывать поэту в иронической составляющей его стихов, но там, где она заметна, это, скорее, добродушный юмор, чем язвительность, который, кстати, тоже роднит его с Байтовым. Такой юмор берет начало в уютном московском детстве, между собранных из веток шалашей, голубятен, крика детворы:


    Там кто-то, отделясь от дачников,
            с тележкой дребезжащей тащится,
            вот на нее наклеить датчики —
            и в мире будет меньше хаоса.


Или совершенно серьезное:


    Але? Гленн Гульд играет Баха,
            и свет рождается из взмаха,
            и вот, ответом на звонок,
            возник приплюснутый мирок.


Этот уменьшительно-ласкательный мирок рождается благодаря внутреннему покою автора, который, словно в медитации, пребывает то в Москве, заполненной точками встреч с излюбленными предметами, то в дачно-лесном царстве, и всюду находит нанизываемые на нить грибы средь леса букв.


Никита Данилин



1  Blackout (англ.) — внезапное затемнение; в данном случае, вероятно, — внезапная, обескураживающая читателя утрата текстом ясности. — Прим. ред.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru