Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 12, 2017

№ 11, 2017

№ 10, 2017
№ 9, 2017

№ 8, 2017

№ 7, 2017
№ 6, 2017

№ 5, 2017

№ 4, 2017
№ 3, 2017

№ 2, 2017

№ 1, 2017

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


ЭССЕ



Юрий Петкевич

Какие это были ангелы…


Как-то нехорошо, вообще, лезть в душу, а еще хуже рассказывать о сокровенном в другом беззащитном человеке, которого уже давно нет с нами. Хотя, если говорить о Марине Цветаевой, которая всю свою жизнь только и занималась, что выплескивала свою душу наизнанку, так ее открывала, как, может быть, никто другой, — в стихах, прозе, дневниках, письмах, записных книжках… Мы о ней знаем, конечно, не все, но многое знаем от нее самой — тем не менее все равно как-то нехорошо — об этом: ее личном — горе, счастье, — рассуждать, да еще делать какие-то выводы… Есть такие неумолимые страшные вещи, как биография — и, рассказывая не то что о Цветаевой, а вообще о любом поэте, писателе, невольно касаешься биографии, и, бывает, что с другими, — еще ничего, проскакиваешь, никого не обидев, не потревожив, здесь ли — там ли? — а с Цветаевой так не получается…

Однако не в этом дело: если свести жизнь Марины Цветаевой на одну страничку или же на две или же на двадцать две — никак не получится отразить ее жизнь; голые факты ничего не говорят: не то что — не говорят, а бесстыдно лгут, врут… все выворачивают наизнанку… А вот открываешь книгу писем Цветаевой, ее дневник, — наугад открываешь, начинаешь читать — и открывается совсем другая жизнь, описывается буквально ежеминутно, ежесекундно, — и эти мгновения говорят о самой Цветаевой с предельной точностью, и широтой, и глубиной, неподъемной для поверхностного взгляда… И, если это объяснить нельзя, лучше, наверно, по-другому углубиться, не комментировать, а попытаться выразить свое прочтение Цветаевой. Даже если она в своих стихах с предельной честностью отверзала душу — и можно очень конкретно в каждой строчке читать про жизнь Марины, однако в ее стихах эта жизнь преображается в какую-то другую реальность, наполненную всеобъемлющим смыслом, который больше, чем жизнь, и это отличает высокую поэзию от обыкновенной заземленной или лишенной дара свыше…

Мне кажется: самое драгоценное в поэзии, — это не то, что внутри, а то, что вокруг. И это вокруг у каждого читателя свое… Читая больших поэтов, от них не отстраняешься, а сам входишь в их сокровенную глубину — и в то же время и эти поэты входят в нас всей своей необъятностью — и душа наша раздается, каждое слово Поэта в ней прорастает или же обрастает горячим снежным комом, который будто с горы несется…


                       О как я рвусь тот мир оставить,
                               Где маятники душу рвут…


                                               «Минута» (12 августа 1923 г.)


Невольно вспоминаю дедовский дом и себя ребенком. На кухне стояли огромные до потолка в черном деревянном футляре, будто в стоячем гробу, старинные часы с маятником и боем, и я боялся этих часов, как они бьют и как маятники душу рвут…

А вот еще строчки:


                       Земля высокомерная! — Ступню
                               Отталкивающая как ладонью…


                                               «Странноприимница высоких душ», июль 1921 г.


Все мои отталкивания от стихов Цветаевой не впрямую возникают; одно слово, цепляясь за другое, третье, образуют НЕЧТО, что, войдя в душу, в ней не вмещается, и с такой расширяющейся душой уходишь как вперед, так и назад, — оглядываешься на свою жизнь так, как никогда не оглядывался, потому что тогда Марина во мне оживает, она живет — и каждое ее слово вызывает во мне — незнакомом мне — многие воспоминания, которые, повторяю, будто снежный ком, но не с горы, а — в небо.

А вот:


                       Прохожий, в которого руки — как в снег
                               Всей жаркостью век…


                                              «Широкое ложе для всех моих рек», 25 февраля 1922 г.,
                                                        из цикла «Сугробы», посвященного Эренбургу


Читаю эти строчки и опять вспоминаю детство: иду со старшей сестрой по снежной улице, вокруг дорожки сугробы; сестра сняла варежку и — рукой в снег, набрала пригоршню и ела этот снег.

А вот:


                       Словно во ржи лежишь: звон, синь…


                                                   «Неподражаемо лжет жизнь», 8 июля 1922 г.


Сколько раз я лежал во ржи и смотрел в небо. И все эти взгляды в небо из ржи, когда надо мной качались колосья, живут и поныне во мне. И все же все эти взгляды одолевает один — я любил тогда одну девушку, лежал во ржи, смотрел в небо и вспоминал эту девушку, а сейчас, когда прошли годы, когда эта девушка уже давно умерла молодой, — как ни прилягу, сойдя с полевой дороги, прилягу во ржи, — больно лежать — долго так не вылежишь, встаю и иду дальше. Раньше от васильков во ржи душа расцветает, а сейчас применяют на полях химию — и вот так выведут и васильки, как нет уже ласточек в небе…

А вот про девушку, о которой мечтал во ржи; вот ее слова ко мне:


                       Я тебя высоко любила:
                               Я себя схоронила в небе!


                                                 «На назначенное свиданье», 18 июня 1923 г.


А вот — как все зримо и слышно:


                       Дождь убаюкивает боль.
                               Под ливни опускающихся ставень
                               Сплю. Вздрагивающих асфальтов вдоль
                               Копыта — как рукоплесканья.


                                                           «Берлину», 10 июля 1922 г.


В одном из своих ранних рассказов я, как и Марина Цветаева, услышал руко­плесканья на асфальте:


«После похорон Смолистов попал неподалеку в парк и услышал бесконечные аплодисменты одинокого человека. Смолистов пошел на аплодисменты, но, слыша их с разных сторон, почувствовал над собой изысканную насмешку… Наконец он вышел на площадь в парке и увидел немного народу около безрадостного неработающего фонтана… Толстая маленькая лошадка стояла с праздничной коляской… Лошадка зацокала весело… ребенок в коляске засмеялся очень счастливо. Смолистов ахнул: то были не аплодисменты, а лошадка пони била подковами по мерзлому асфальту…»


И все же — насколько лучше «рукоплесканья» — чем «аплодисменты», но я, когда писал про аплодисменты, этого стихотворения Цветаевой не успел еще прочитать, а если бы прочитал — не посмел бы «про аплодисменты»… А так — как написал, так написал, — писателей или же поэтов, каких бы то ни было, вообще — всех тех, которые задумываются, оглядываясь на жизнь, всех нас роднит будто бы кровное родство — и мы смотрим будто одними глазами, и слышим одними ушами, и, когда кому-нибудь из нас удается, — чаще всего благодаря жутким испытаниям в жизни, — удается перерасти себя, как Цветаевой, например, то мы узнаем себя в тех же стихах Марины.

А вот что она пишет в статье «Поэт о критике»:


«Радовать читателя красивыми переплесками слова не есть цель творчества. Моя цель, когда я сажусь за вещь, не есть радовать никого, ни себя, ни другого, а дать вещь возможно совершеннее. Радость — потом, по свершению. Полководец, открывая бой, не думает ни о лаврах, ни о розах, ни о толпах, — только о бое, и меньше о победе, чем о той или иной позиции, которую нужно взять. Радость потом — и большая. Но и большая усталость. Эту усталость свою, по завершении вещи, я чту. Значит, было что перебороть и вещь далась не даром. Значит, — стоило давать бой. Ту же усталость чту и в читателе. Устал от моей вещи — значит, хорошо читал и — хорошее читал. Усталость читателя — усталость не опустошительная, а творческая. Сотворческая. Делает честь и читателю и мне».


Я уверен, если бы жизнь Марины Цветаевой не была бы такой пронзительно тяжкой, если бы у нее не оказался такой конец, какой она предчувствовала с самых ранних лет, ее талант или же гений не раскрылся бы в такой степени. За все надо платить — в данном случае жизнью, чтобы стихи и проза были такие, из глубины земли, как и сама жизнь, и я хочу закончить эту свою мысль отрывком из «Повести о Сонечке»:


«…рассказываю, как мы вчера ходили с Алей пешком на Воробьевы горы, как я посреди железнодорожного моста, завидев сквозь железные перекладины — воду, от страха — села, как Аля заговаривала моему страху зубы тут же изобретенной историей: как мост тут же раздался, и мы с ней тут же упали в воду, но не потонули, потому что нас в последнюю минуту поддержали ангелы, а поддержали — потому что в последнюю минуту узнали, что “эта дама с солдатской сумкой через плечо” — поэт, а эта девочка с офицерскими пуговицами — ее дочь, и как ангелы на руках отнесли нас на ярмарку, и потом с нами катались на карусели: “Вы, Марина, со своим ангелом на льве, а я со своим на баране…”, и как потом эти ангелы отнесли нас в Борисоглебский переулок, и остались с нами жить, и топили нам плиту, и воровали нам дрова… “потому что эти ангелы были не ангелы, а… вы сами, Марина, знаете, какие это были ангелы…”»




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru