Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 10, 2017

№ 9, 2017

№ 8, 2017
№ 7, 2017

№ 6, 2017

№ 5, 2017
№ 4, 2017

№ 3, 2017

№ 2, 2017
№ 1, 2017

№ 12, 2016

№ 11, 2016

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Об авторе | Игорь Александрович Фролов родился в 1963 году в Якутии. В 1985 году окончил Уфимский авиационный институт, служил в Советской Армии офицером-двухгодичником на Дальнем Востоке, в Афганистане. После армии работал сторожем, дворником, массажистом, журналистом. Печатается с 1996 года. Прозаик, критик, публицист. Финалист премий им. И.П. Белкина, им. Бунина, «Чеховский дар» и др. Член Союза писателей России. Живет в Уфе, работает в журнале «Бельские просторы».



Игорь Фролов

Костина любовь

рассказ


«А мне б вернуться в дом пятиэтажный…»

А. Розенбаум. «Мой двор»


Костя Пешкин вернулся. Первые дни он бродил по своему району и удивлялся переменам. Все было не так, как в прошлой жизни. Теперь вместо мутного порт­вейна и плодово-выгодного за рубль две здесь пили спирт «Роял» и ликер «Амаретто», и новое пойло не веселило, как старое, а вгоняло в тупое оцепенение. Вместо «Астры» и «Примы» курили быстро тающий «Кэмэл» и тонкие ментоловые «Морэ», — Костя тоже попробовал и потом даже своим «Беломором» долго не мог отбить странный острый вкус, будто перца хватанул. Да и не накуришься такими — улетают в две затяжки. В киосках «Союзпечать» вместо «Правды» и «Труда» продавали «Спид-инфо» и «Мистер Икс» с голыми девушками на обложках, но Костя не знал, что там, под обложками, потому что стеснялся купить. В бывшей маленькой библиотеке при ЖЭКе теперь разместился Videosalon — те же старые стулья, поставленные рядками по пять, и телевизор «Рубин», на экране которого голые красные тетки терли друг друга и стонали. Костя купил билет, но высидел недолго, — ему все казалось, что сейчас, как в том восемьдесят третьем, войдут, включат свет и спросят Костю, почему он не в школе...

Что-то в этом новом мире Косте не нравилось, но что именно — он сказать не мог. Вертелось на языке одно слово — он услышал его от доктора в больничке еще на малолетке, когда лечил нарывы на шее, — они были такие же красные, лоснящиеся и горячие, как эти тетки на экране телевизора. «У вас фурункулез, юноша», — вспомнил вслух Костя.

— Да, брат, пока ты там булки парил, все круто изменилось, — сказал Жорка Лихно по кличке Махно, разливая по стаканам водку «Мак-Кормик» из пласт­массовой бутылки с ручкой, как у кувшина, — таких бутылок Костя никогда раньше не видел. — Закусывай вот, «Баунти», райское наслаждение, еще ни у кого в городе нет, только в моих палатках...

Жорка с самого их детства был главным пацаном во дворе. Он водил ребят к соседям — махаться. А Костя Пешкин драться не любил. Особенно когда двор на двор или — еще хуже — район на район. Молотить кулаками, догонять, с разбегу в прыжке — ногой в спину — ронять на землю и, припав на колено, снова молотить, — всего этого Костя не делал. «Ты не мангуст, Пешка», — смеялся над Костей Жорка. Но смеялся по-доброму, они же были друзьями. А свою кличку Жорка получил за то, что он-то как раз любил махаться. Маленький и быстрый, он даже ходил, будто бегал, а в драке, как казалось Косте, он просто летал. Сам Костя, долговязый и длиннорукий, когда случался большой махач, стоял среди мельтешащих пацанов, то и дело отмахиваясь от налетавших на него, — никогда не бил кулаком, а толкал ладонью, или, ухватив за воротник, отбрасывал. И даже такое спокойное занятие, как мелкое воровство на ближнем рынке — стянуть яблоко с прилавка или книжку с книжного развала, которую можно вечером жечь на пустыре — листок за листком, — Костя не любил тоже. На «рыбалке», как это называлось у пацанов, скорость и сноровка нужны были не меньше, чем на махаче. А Костя не то что бегать — думать быстро не умел.

Нет, Костя Пешкин, простой пацан из панельной хрущевки района нового универмага мангустом не был. Вот и в ту роковую ночь, когда патрульный «луноход» неслышно подкатил к возившимся у зарешеченного окна пацанам, все брызнули в разные стороны, и только Костя остался стоять, как стоял — на стреме, медленно думая, что ему можно и не бежать, он же просто стоит, он даже не свистнул, потому что смотрел не по сторонам, а на ковш Большой Медведицы, заходящий за крыши.

Большую Медведицу показал Косте отец, когда Костя был совсем маленький. Еще Костя помнил, как отец — явно поддатый — сидит с мужиками за доминошным столом, смотрит в свои согнутые ковшиками ладони, и напевает: «Опять от меня сбежала последняя электричка, и я по шпалам, опять по шпалам... Вот идиот! — ругал он кого-то. — Да шпалы так положены, чтобы шаг человеку сбивать, чтобы вот такие идиоты по путям не ходили!.. А вы знаете, — тут он понижал голос, — что на случай войны стоят на запасных путях не только бронепоезда, но и специальные паровозы с крюками. Цепляет такой крюк за шпалу, паровоз идет и за собой шпалы в охапку собирает — чтобы, понятное дело, врагу пути не было... А вы говорите — по шпалам...»

Отец Кости был проводником. Мама тоже была проводником, но после рождения Кости перешла на работу в привокзальный буфет. А когда Костя пошел в первый класс, отец погиб в рейсе — при невыясненных обстоятельствах выпал из открытой двери тамбура. «Улетел», — говорила мама соседкам, — махал-махал руками, и вот улетел». Тогда и переехали Костя с мамой в этот район, к маминой маме, тогда и прибился Костя к Жорке, влился в дворовую стаю. Вместе со стаей он ходил на махачи, патрулировал свою территорию в поисках забредающих сюда чужаков, «рыбачил» на общак и на себя, но при случае старался улизнуть на крышу ближайшей девятиэтажки, чтобы лежать на теплом рубероиде, отковыривать и жевать черный вар, курить бычки сигарет с фильтром, которые запасал здесь в стеклянной банке из-под болгарского компота-ассорти, и смотреть, как плывут прямо над ним — можно окунуть в них пальцы вытянутой руки, — облака. А если представить, что облака стоят, то выходило, что летит огромный дом — и маленький Костя лежит на крыше летящего дома, — и голова у него кружилась, и замирало сердце, — то ли от курева, то ли от полета...

Но скоро пацаны обнаружили его убежище. «Не будь ссыклом, Пешка, — сказал ему Махно, — не отрывайся от коллектива». А Костя и не отрывался специально. И не боялся драк. У него и переднего зуба не было — выбили палкой. Просто он не выносил, когда все кричат и бегают, ему все время хотелось тишины.

Ему казалось — оставь его все в покое, он так бы и лежал на своей крыше, глядя на облака и ни о чем не думая.

Однажды в самом начале летних каникул мама взяла его с собой на работу на целый день — помочь ей считать чай-сахар для фирменного поезда, состав которого формировался здесь. Управились они с мамой до обеда, Костя был отпущен, но возвращаться во двор, к махновцам, ему совсем не хотелось. Захватив из холодильника маминого буфета вафельный стаканчик пломбира, Костя вышел на чисто выметенный перрон. Начало лета выдалось жарким, солнце горело в небе и в больших стеклах вокзала, снизу припекал асфальт, и Костя, почти не сознавая, зачем он это делает, ухватился за поручень и поднялся по железным ступенькам в сумрак тамбура стоящей на первом пути электрички.

Вагон был пуст и полон свежести, в нем пахло травой и речной водой, — наверное, он набрал через открытые окна загородного воздуха, когда мчался мимо полей и лугов, грохотал по мосту над рекой. Когда двери с мягким стуком закрылись и Костины лопатки вдавило в деревянную спинку, он вдруг понял: вот оно, то, что он искал всю жизнь! Прямо под окном струями расплавленного олова сливались и разбегались рельсы, мимо пролетали, покачиваясь, домики, водонапорная башня, шлагбаум и вереница остановленных им машин, тополиный ряд (по вагону закружился пух), открылось зеленое поле с коровами, его снова затянуло мелькающими деревьями, — и провода меж столбов вздымались и опадали длинными океанскими волнами, и ветер, пахнущий летом и железной дорогой, ласкал Косте лицо и ерошил волосы. Электричка несла его, как волшебная птица из восточных сказок, которые ему читала мама, когда он был маленький, — и главным было то, что Костя покоился, и ему хотелось покоиться так бесконечно долго, всегда, плавно покачиваясь, как в люльке в потоке летящего навстречу мира.

Теперь он уходил утром вместе с мамой. Пацанам сказал, что она заставляет его помогать ей, чтобы не шлялся без дела. Друзья сочувствовали Косте, — вольный пацан был взят матухой под стражу, да еще с трудовой повинностью. Мама же была только рада странному увлечению сына, — «все лучше, чем с гоп-компанией якшаться, да еще с отцовской любовью ворон считать — обязательно куда-нибудь влипнешь». Она дала сыну проездной на все зоны, клала в отцовскую полевую сумку сверток с бутербродами и обязательно книжку из списка летнего чтения. Бутерброды Костя съедал в точке возврата, книжку даже не открывал.

Читать Костя не любил, и факт этот хоть и печалил, но не удивлял маму Кости. В самом деле, какой нормальный пацан любит книги? Нормальный пацан любит кино! Маму Кости печалило и удивляло как раз то, что ее сын не любил даже кино! Взрослые фильмы, понятное дело, были скучны, а сказки или, к примеру, кино про индейцев, про войну, про школу Костя вообще не переносил, как не переносят некоторые звук пенопласта по стеклу. Везде все куда-то шли, ехали, плыли, били друг друга, стреляли из луков и пушек, а те, кто ничего не делал, были плохими для всех — и для плохих и для хороших. Только одно кино понравилось Косте. Так понравилось, что он ходил на него в летние каникулы, пока оно шло, — по абонементу на все утренние и дневные сеансы. Он знал фильм наизусть и часто, лежа на крыше, пересматривал его на небесном экране, бормоча диалоги. И главным героем в его копии был он, Костя, это ему доктор Сальватор пересадил жабры молодой акулы, это он, Костя, говорил доктору: «Отец, можно я сегодня буду спать в море?». Единственное, что не нравилось Косте в фильме, — то, что Ихтиандр спас эту кудрявую лахудру, и она же погубила его. Когда он смотрел, как Ихтиандр и Гутиэрре, оба в серебристых костюмах, дружно взмахивая ластами, плывут рядом, кулаки его сжимались, и он громко шептал: «У, дура жопастая!». После первых пяти просмотров Костя понял, что весь фильм смотреть вовсе не обязательно, и теперь всегда уходил за минуту до того момента, когда Ихтиандр попадал в тюремную бочку с ржавой водой. «Они погубили тебя!» — слышал Костя за спиной, выходя из тьмы кинотеатра на ослепительную улицу, но это восклицание доктора Сальватора уже относилось к совсем другой истории. А в той истории, которую любил Костя, серебристый костюм Ихтиандра был не порван, и шлем с акульим плавником был при нем, и дельфин, и раковина — и музыка одиночества, музыка морских глубин — похожий пульсирующий звук возникает в ушах после удара по голове обрезком обернутой слоем газет арматурины, — звучала и звучала.

А теперь у Кости появилась новая любовь — электричка. Она несла его через леса и поля, по-над реками и по мостам — через реки, — навстречу солнцу и сквозь дожди, в окнах сменяли друг друга сиреневые утра и красные закаты, — а вагон то наполнялся, то пустел, входили и выходили садовики с инструментом и саженцами весной, с рюкзаками и ведрами — осенью, — стройотрядовцы в куртках в нашивках и значках, милиционеры, маляры, люди с собаками, люди с птицами в клетках, грибники, рыбаки, женщины с орущими или спящими на руках детьми, стайки смеющихся девчонок, — все текло, все менялось, и только Костя был постоянен. Однажды он представил, что электричка стоит, а мир летит ей навстречу. И оказалось, что все пассажиры — все до единого — раскачиваются, вздрагивают и кренятся заодно, и это было страшно и смешно одновременно. Страшно от невидимости неведомой силы, действующей на всех сразу, смешно от серьезности людей, словно не подозревающих, что они в едином порыве раскачиваются, сгибаются вперед, откидываются назад, и щеки их дрожат одинаково.

Костя был по-настоящему влюблен в электричку — она даже снилась ему, живая и добрая, говорящая с ним и смеющаяся мелодичным смехом. Он уже учился в ПТУ на сварного, но знал, что после армии обязательно пойдет в железнодорожный техникум, чтобы перебраться из вагона электрички в ее голову, стать ее глазами, ее мозгом... Это было первое настоящее желание Кости, им высказанное, которое обрадовало маму, — она боялась, что ее сын так и останется малохольным, а он — вот на-ка тебе, станет уважаемым человеком, и при деньгах! Но тут случился табачный кризис. В магазинах пропали сигареты и папиросы, а с тротуаров и обочин дорог исчезли бычки — и длинные и короткие, с фильтром и без, — всякие. Курить пацанам стало нечего — грузинский чай и березовый лист не утоляли жажды табака. Тогда-то Жорка и организовал тот рейд. Была поздняя осень, без курева душа зябла как-то особенно сильно, и Костя подписался на акцию. Ночью через окно вынули из продовольственного магазинчика десять блоков сигарет с фильтром, по словам Жорки, припрятанных директором для спекуляции. Когда Костю взяли, то повесили не кражу со взломом, а вооруженное ограбление — кто-то из пацанов ударил охранника выпиленной из оконной решетки арматуриной по голове, — и дело не ограничилось десятью блоками «Феникса», — до кучи накидали все, что могла недосчитать в магазине грядущая ревизия. Костя со всем согласился и все подписал, не думая, почему так получается, что вот стоял он в стороне, а оказался крайним, как, сморкаясь в платок, сказала на суде его мать. Он не мог ответить маме правильными словами, он просто чувствовал, что так и должно быть, это — его маршрут, какой бывает у поездов, она сама знает — ехай, куда пошлют, — и наступит время, когда он вернется. И вот теперь вернулся — в другую жизнь. Эта жизнь Косте не приглянулась, но он и старую не очень любил. Одна только зеленая электричка светила ему своими фарами во тьме его прошлого — и будущего. Снова войти в нее, снова сесть и успокоиться сердцем, замереть — и лететь, лететь — все, о чем мечтал он в разлуке. Поэтому, когда Жора Махно, ставший за годы Костиного отсутствия бригадиром бойцов, предложил Косте Пешкину хорошую работу — собирать дань с вещевого рынка, — Костя отказался, не раздумывая.

— А жить как будешь? — удивился Махно. — Сегодня жизнь дорогая.

— У меня рабочая профессия есть, — сказал Костя. — Сварщик и в ваше время не пропадет...

Он все продумал. Через маму купит в депо списанный сварочный аппарат и будет варить печки-буржуйки из листового железа для садовиков, и печки для бань — из бочек. А объявления он расклеит в садовых товариществах вдоль пути его электрички. Отбою от заказчиков не будет. Присмотрит в тех садах заброшенный участок, обустроит там и мастерскую, и жилище, сварит себе хорошую печку, чтобы зимой лежать в тепле и слушать, как трещат дровишки, как завывает за окном вьюга. А летними вечерами будет мыть в домике полы, как когда-то — он даже не помнил, когда и где это было, мыла полы мама, — на закате сидеть на ступеньке влажного еще крыльца, курить папиросу, как тогда же, в том далеком мире, курил на закатном крылечке отец, — ждать, когда притомится в заварнике на самоварной трубе чифирек со смородиновым листом, и потом прихлебывать его темную душистую горечь, слушая, как кричит на близком перегоне летящая электричка...

Но все это он начнет ближе к осени. А сейчас еще не кончился июль, в кармане шуршали деньги — Жорка все-таки дал немного из общака бригады за его, Кости, молчание, — и Костя отправился на встречу со своей возлюбленной.

Она была все та же — большая, зеленая с красной полосой на морде, с теплыми пыльными боками, — и уже не та. Стенки ее вагонов пестрели обрывками объявлений и рекламных листков, любимые Костей деревянные сиденья местами были сломаны, местами обуглены, тамбуры от пола до потолка покрывали аэрозольные рисунки и надписи. Состав пассажиров тоже изменился — стало много озабоченных людей с баулами в клеточку, мрачных парней в черных куртках и кепках, веселых оборванцев, утром едущих чистить сады и возвращающихся вечером, гремя тазами, мятыми самоварами, бюстами Ленина и кусками медного провода, наркоманов со стеклянными глазами, весной засевающих маком чужие грядки, а осенью убирающих урожай, — и на каждой остановке в вагон входили инвалиды всех мастей — слепые, безногие, обожженные, — ковыляли от тамбура до тамбура с протянутыми руками, толкали перед собой детей с картонными табличками. Несмотря на открытые, а кое-где и разбитые окна, ветер, казалось, теперь не заглядывал сюда, и в вагонах пахло перегаром и мочой. Но деваться было некуда, и Костя снова ездил, постепенно привыкая к новым условиям. Старался больше смотреть в окно — там все оставалось почти как раньше, если не считать рекламных щитов и растяжек, — и уже через пару дней он снова почувствовал прежнее погружение в блаженство, — главное, меньше смотреть в вагон, а если и смотреть, то сквозь и мимо всех. Но в одно прекрасное утро его взгляд не смог скользнуть мимо. Девушка сидела напротив Кости и смотрела в окно... Только один раз она взглянула на него, и в этот момент их глаза встретились. У Кости будто снежная шапка сорвалась с сердца и хлопнулась мягко в низ живота — он даже задохнулся от этого небывалого ощущения. И вроде ничего особенного не было в девушке — тонкая, бледная, с голубыми полукружьями под глазами, губы припухшие, бледно-рыжее каре, ключицы, прозрачные пальцы, сомкнутые коленки, — она как будто боялась кого-то, прячась лицом в стекло, но на Костю взглянула так доверчиво, что ему захотелось тотчас обратиться в пса — тогда у него был бы верный шанс положить свою башку на ее колени, и если бы ее пальчики взяли в нежные горсти его уши, он бы и не вспомнил, что был когда-то человеком, — остался бы просто ее псом, и перегрыз бы горло всем, кого она боится. Но девушка отвела глаза, и больше на Костю не смотрела. Она ни разу не оглянулась, когда он шел за ней уже на конечной станции, прячась за деревьями и столбами. Только один раз вдруг замедлила шаг и чуть наклонила голову, как бы собираясь обернуться, — и Костя замер, не успев спрятаться, и ноги его затряслись, как два отбойных молотка, так сильно и неуправляемо, что он испугался — сейчас рухнет на землю и будет трясти этими ногами, как тот припадочный пацан на пересылке — у него была кличка Верблюд за умение пускать пену, — а она обернется, увидит, как он дрыгается на земле, и усмехнется презрительно... Но все обошлось — она что-то поддела носком босоножки, чуть пожала плечами и пошла дальше. Так и вошла в калитку маленького домика, не оглянувшись, словно знала, что он идет за ней, охраняя. Он очень удивлялся новым своим ощущениям — никогда раньше у него так не тряслись ноги, никогда так сладко не щемило в груди, никогда он не плакал вот так вдруг, неожиданно для себя, но не слезами боли или обиды, а как будто таяло что-то внутри, какие-то снега под каким-то солнцем, и талая вода шла верхом, переливаясь через края...

За остаток июля и за весь август Костя больше не встретил девушку. Он уже не наслаждался своим летящим покоем, а все время ждал ее, ища глазами среди новых входящих на каждой остановке. Каждый раз, приезжая на конечную ее маршрута, он шел к ее домику и ждал, прячась за старым тополем на другой стороне улочки, куря одну беломорину за другой. Но она не появлялась. Только иногда звякал засов калитки, из нее выходила немолодая женщина в платке, уходила куда-то — с хозяйственной сумкой или с бидоном, — возвращалась. Однажды женщина встретила у дома тетку постарше.

— Привет, Степановна, — сказала старшая. — Чей-то твоей Галинки не видать, уехала куда?

— Куда-куда, — сказала Степановна. — В город, куда ж еще. Поступила, на врача учиться будет. Общежитие дали, а сейчас всех на картошку бросили, перед учебой. Отработка вроде как...

Теперь Костя знал ее имя. Теперь он знал, что делать. Жоркина мама работала санитаркой в больнице, она наверняка подскажет, как у них там, в медицине, человека найти...

— А зачем тебе моя мама? — удивился Жорка. — Человечка мы и сами любого найдем. А со студентками-медичками и без мамы дружим, — он хохотнул и вдруг посмотрел на красного от смущения Костю с веселым подозрением: — Слушай, Пешка, а у тебя вообще баба была?

Костя покраснел еще гуще. Бабы у него никогда не было, но зато была тайна, о которой он не говорил даже другу Жорке. Это случилось в те далекие времена, когда его лежбище на крыше было обнаружено пацанами. Теперь туда ходили все — спокойно, не шухерясь, кирнуть, подымить, порубиться в «секу» на мелочь. Однажды он увидел, как по черному ходу с чердака спустились несколько пацанов их стаи. Они что-то обсуждали, заговорщицки тихо, а смеялись, наоборот, нарочито громко. Костя подождал, пока они свернут за угол, и поднялся на крышу. Там, прямо на его старом месте за общей телевизионной антенной, лежала женщина. Она лежала на спине, раскинув руки и ноги, и когда Костя медленно приблизился, он увидел, что женщина спит. Вокруг валялись пустые бутылки, окурки, какие-то тряпки. Платье ее было бесстыдно задрано выше пупка, а под платьем ничего не было. Костя испуганно отвел глаза и посмотрел на лицо женщины. Он сразу узнал ее — она мыла в их доме подъезды. Она была раза в два старше Кости, но все равно — как ему казалось — красивая. Она и сейчас была красивая — и на ее лице была загадочная усмешка, как будто она знала, что Костя смотрит на нее, и усмехалась, как бы притворяясь, что спит. Костя снова перевел взгляд и долго смотрел, как она дышит, как подрагивает ее живот. Потом скользнул взглядом ниже, и ноги его вдруг так ослабели, что он опустился перед спящей на колени и сидел, закрыв глаза и слушая удары своего сердца. Потом протянул руку и одернул ее платье — до самых ее стертых колен. В голове у него крутилось «намбынамбынамбы всем на дно, тамбытамбытамбы пить вино...». Он дотронулся до пальцев ее руки, они были теплые. Так сидел он, держа ее пальцы своими, ощущая облупленный лак ее ногтей, и смотрел на ее лицо, шею, ямку между ключицами, в которой толкалась голубая жилка, — и тело его будто было наполнено теплой газировкой, как бывает, когда отсидишь ногу или отлежишь руку, а тут — сразу все тело... Испугавшись, что совсем перестанет чувствовать себя, Костя приподнялся на коленях и, все еще держа ее руку, наклонился к ее лицу. Он не знал, чего он хочет — ощутить ее запах, прикоснуться к ее щеке губами, — и не успел решить. Вдруг лицо ее исказилось, тело выгнулось, она замычала, поднимая и роняя голову, забулькала, — и Костя, уже зная, что сейчас будет, опытным быстрым движением подхватил ее под затылок и под спину и рывком повернул на бок. Ее вырвало. Костя подождал, пока она перестанет содрогаться и задышит, как прежде, ровно, сам не дыша, приподнял ее тело за теплые влажные подмышки, оттянул чуть назад и, оставив так, на боку, быстро ушел. С тех пор она была его единственной женщиной, к которой он поднимался потом множество раз, и никогда больше не поправлял на ней платье, но с каждым разом был все сильнее и увереннее, а она кричала все громче и царапала своими ногтями его спину, и запах ее подмышек, который он унес с собой в тот первый раз, будил в Косте такие странные желания, что он боялся самого себя... Кончилась эта история недавно, когда Костя вернулся. Мама, рассказывая про все, что случилось здесь, пока его не было, упомянула и ее. Она совсем спилась, и этой зимой ее задушил очередной собутыльник. Костя не удивился — он-то знал, почему собутыльник сделал это с ней. Теперь он, выходя на ту вечернюю летнюю крышу, сразу видел, — она не спит, она мертва. И уходил. После трех неудачных попыток понял — у него больше нет женщины. И поэтому сейчас на вопрос Жорки он пожал плечами и честно помотал головой.

— Ну так тебе нужна тренировка, брат! — сказал Жорка. — А то найдешь свою медичку и промахнешься! В Красную Армию ты уже не попал по судимости, не хватало и с медичкой пролететь, — Жорка захохотал. — А медички в этом деле ушлые, те еще прорвы. Так что для начала мы с тобой в баню сходим. У меня как раз сегодня банный день. Есть у нас одна сауна — под крышей Кольки Рыжего, — ты его знаешь, с нижнего двора, — попаримся, пивка-водовки накатим, о делах наших скорбных покалякаем.

Баня была недалеко — у маленького озерца на выезде из города. Подъехали на Жоркиной «восьмере», остановились у шлагбаума, преграждавшего въезд на территорию банного комплекса. Стоял сырой мглистый сентябрь, желтые листья на деревьях висели мокрыми тряпочками. Уже смеркалось, в деревянном домике возле шлагбаума светилось окошко. Жорка посигналил, из домика вышла полная женщина в красном спортивном костюме, в резиновых сапогах, прошлепала по жидкой грязи к машине, наклонилась к окну. Жорка опустил стекло, сказал:

— Привет, мадам, к вам два месье! Лилечка, нам — как всегда — много люля, много пива, пару батлов белой... Ну и боевых подруг. Мне — мою маркизу дьяволов, моему корешку — новенькую, — пусть застесняют друг друга до смерти... Сегодня уж здесь ночуем, наверху стелите...

Костя слушал Жорку невнимательно, — он смотрел вниз, на свинцовую воду озера, от вида которой становилось холодно, и ему, чтобы согреться, хотелось почему-то холодной водки, а не жаркой бани. И когда к ним в машину сели две девчонки в наброшенных на плечи куртках, с голыми ногами в сапогах, он подумал, что это официантки, или горничные, или банщицы — мало ли, раньше в городской бане, куда они ходили с отцом, были тетки-банщицы, правда, старые, и они спокойно бродили в своих халатах среди голых мужиков, и никто этих теток не стеснялся. Костя вспомнил, как поддатый отец, даже не прикрываясь мочалкой, хватал такую банщицу за халат, бормоча свою любимую присказку: «Я — полупроводник, сюда пропускаю, а обратно — нет!».

Машина медленно катила вниз к озеру, к домику с мансардой.

— Привет, Анжела, — нежно сказал Жорка, оборачиваясь. — А как твою подружку зовут? Наверное, Виола?

— Меня зовут Беатрис, — сказал тихий тонкий голос.

— А меня — Жора. А его — Костя. Легко запомнить, — нормально, Григорий! Отлично, Константин!..

Костя, не оборачиваясь, неловко кивнул.

«Если выпадет снег, ты ляжешь чуть раньше меня. Иди ко мне, — вкрадчиво пропело радио и взревело: Ка-а мне-э-э!»

Жорка выругался и начал крутить настройки в поисках нормального шансона.

— А найди Юру Шатунова, — сказала Анжела. — Я его люблю...

— Извини, лапа моя, — хохотнул Жорка. — Сегодня тебе придется любить меня.

Наконец, попетляв по извилистой дороге, они спустились к озеру, подползли к самому крыльцу бани. Пацаны пропустили девчонок вперед, Жорка задержал Костю у двери, прошептал в ухо:

— Черненькая, та, что Анжелка, — моя постоянная. Тебе — та, что типа Беатрис. На самом деле они Кати-Вали-Даши какие-нибудь. Кстати, твоя — свежачок, ты не бойся, она сама боится. Удачи, Пешка, иди в дамки! — он засмеялся, толкнул дверь и вошел.

Костя помедлил и шагнул следом. До него только сейчас дошло, кто эти девчонки. Он даже не знал, как их назвать про себя, — то слово всегда было ругательным. Сначала он испугался, но тут же представил, что сейчас выпьет водки, — и страх отпустил, даже стало интересно.

В прихожей было тепло, влажно и пахло, как в спортзале для борцов, куда мама давным-давно приводила Костю, но в секцию борьбы его не взяли. «Мальчик спит на ходу, ни реакции, ни координации», — сказал тогда хмурый тренер. А пахло там, как в этой бане, — резиной и потным возбуждением.

— Чуешь? — Жорка с наслаждением втянул ноздрями воздух. — Долбежкой пахнет!

Девчонки сбросили куртки, сапоги и уже стояли в легких коротких халатиках и в шлепках-«вьетнамках» перед большим зеркалом. Костя засмотрелся на розовые пятки и тонкие щиколотки беленькой, поднял взгляд, увидел, как освобожденные от резинки светло-рыжие волосы падают нежной россыпью, — и посмотрел в зеркало, в ее глаза. И когда Беатрис улыбнулась ему — теперь виноватой, но такой же доверчивой, улыбкой, Костя развернулся и начал толкать дверь.

— Ты куда? — крикнул Жорка. — Сейчас хавчик принесут!

— Покурить! — просипел, будто его душили, Костя, уже бросаясь на дверь плечом.

— На себя тяни, выломаешь! — смеялся Жорка. — И не задерживайся, водка стынет, девчонки тоже!

Костя вырвался в холодную тьму, побежал вверх, скользя по грязи, приложился коленом о камень, заскрипел зубами. Выбрался на пригорок, дрожа, нашарил в кармане папиросы, прикурил. Стоял, глубоко затягиваясь и сильно, с шумом выдувая дым в морось, смотрел, как в деревне на том берегу по одному загораются окна. С каждым зажженным окошком на улице становилось темнее. Костя закурил вторую. Дрожь усиливалась, и, как ни глотал он папиросный дым, теплее ему не становилось. Глядя на деревню, подумал, что так и не купил сварочный аппарат, не расклеил объявления, не присмотрел заброшенный сад с домиком, а осень — вот она... Потом подумал, что отсюда и днем не так просто выбраться, а сейчас — по темноте, по грязи, да еще и пешком, — тем более. Найти какую-нибудь собачью конуру — должны же здесь быть злые собаки! — заползти в нее, свернуться калачиком в гнезде из свалянной предыдущим жильцом шерсти и уснуть, — а ночью проснуться от стука дождевых капель по крыше конуры, высунуть морду из животного тепла, понюхать воздух осени, потянуться, дрожа всеми четырьмя лапами, зевнуть всей пастью, до визга, и снова уткнуться в себя — и в сон.

Откуда-то издалека, усиленный туманом, донесся стук. Там, по мосту через реку, шел поезд. А потом будто морской дьявол, стоя на дельфине, дунул в свою раковину: «Ф-фа!». Сильный печальный звук протянулся над осенней землей, и Костя сразу узнал его. Это кричала его электричка — кричала от холода, темноты, одиночества, кричала, как будто улетала навсегда. Когда звук утих, он оглянулся, посмотрел на домик у озера — там светились два окна, — подумал, что все-таки нужно выпить водки, — сразу — стакан, — и тогда он согреется наконец. Костя бросил окурок, вдохнул полной грудью холодный воздух, повернулся и пошел вниз, к свету.


...Здесь мы и оставим Костю Пешкина. Мы не пойдем за ним и не станем свидетелями самых счастливых дней в его жизни. А снова мы увидим его через неделю, когда Колька Рыжий скажет: «Ты забурел, Пешка! Я не посмотрю, что ты с кичи недавно, и если завтра не вернешь кобылку в конюшню, я...».

Колька не успеет договорить — Костя в один прыжок перемахнет комнату и ударом головы в Колькину переносицу остановит Колькину речь. Рыжий рухнет навзничь, обливаясь кровью и пуча глаза от изумления, — он не ожидал от придурочного Пешки такой прыти и ярости.

Потом он будет еще долго ходить с повязкой на носу и получит новую кличку — Клоун. Для Кости же вся эта история закончится хорошо...

В одно из октябрьских утр, проходя по слякотному вещевому рынку, Костя в который уже раз остановился перед картинами, выставленными на продажу, и завороженно смотрел на гигантскую волну — зеленую, просвеченную солнцем, нависшую над обломками корабля с горсткой вцепившихся в эти обломки людей, — представляя, что с первых бабок купит картину и повесит ее в квартире, которую они снимут на другой стороне проспекта. Копиист-маринист, как называл себя козлобородый продавец картин, в который уже раз предложил прекрасному молодому человеку, сразу видно, истинному ценителю, взять это полотно в подарок и вдобавок вот этот морской этюд — не копия, между прочим, а оригинал, написанный на крымском пленэре, в знаменитой Голубой бухте! Костя, опять же в который раз, хотел вежливо отказаться, — но в этот момент глаза продавца стали такими же круглыми, как его очки, и Костя увидел в них себя и человека за своей спиной. Сзади хлопнуло — вроде как выдернули пробку штопором, — Костя хотел обернуться, но его тут же толкнули в спину, и он полетел вперед, головой в ту огромную волну. Волна ударила его в лицо, наполнила рот своим солоноватым вкусом, он захлебнулся, попытался вздохнуть, не смог, хотел испугаться, но вспомнил, что может не дышать под водой, и вздохнул уже всем телом, глубоко и спокойно. Он парил в сине-зеленой бездне, не зная, куда ему плыть, и нужно ли плыть вообще. Знакомая музыка моря, на котором он никогда не был, уже звучала в нем, все усиливаясь, и вдруг сквозь ее приливы и отливы Костя услышал, — где-то далеко-далеко — но не в бесконечности, — тоненький голосок зовет его, Костю, по имени. Пропадая и вновь возникая, голос звал его, звал, и Костя радостно заорал в ответ, Костя извернулся всем своим гибким телом, и, стремительный, ловкий и веселый, как дельфин, полетел на этот голос — в светающую глубину.




  info@znamlit.ru