Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Михаил Эдельштейн

Конец мифа о Ренате

 

 

Н.И. Петровская. Разбитое зеркало: Проза. Мемуары. Критика. Составление: М.В. Михайлова; вступительная статья: М.В. Михайлова и О. Велавичюте; комментарии: М.В. Михайлова и О. Велавичюте при уч. Е.А. Глуховской. — М.: Б.С.Г.-Пресс, 2014.

 

Самое удивительное в этой книге — ее объем.

Кто для нас Нина Петровская? Одно из главных имен в донжуанском списке Брюсова, ведьма Рената из его романа «Огненный ангел», героиня хрестоматийного очерка Ходасевича «Конец Ренаты», жена издателя альманаха «Гриф» Сергея Кречетова и более или менее мимолетная возлюбленная едва ли не всех мэтров и «младших богов» русского символизма, от Бальмонта и Андрея Белого до почти забытого Сергея Ауслендера. Наркотики, алкоголь, нищета, самоубийство — ну и что могла написать эта роковая женщина? Тоненькую книжку плохоньких рассказов, несколько рецензюшек в «Весах» (еще бы Брюсову ее не печатать!), потом, разумеется, мемуары…

И вдруг — толстенный том, без малого тысяча страниц. Проза, воспоминания, очерки, политические заметки, рецензии, обзоры. Годы, десятилетия (пусть с перерывами) кропотливой и добросовестной газетной работы — по призванию и ради скромного заработка. И вот перед нами уже не femme fatale, а — выражаясь языком некрологов из какого-нибудь бесконечно чуждого Петровской «Русского богатства» — «честный литературный труженик». Профессиональный литератор со своим путем, со своими извивами и этапами, с внутренней логикой развития.

Это, конечно, не значит, что Петровская была крупной писательницей. Приятели-«грифовцы», имевшие доступ к газетным полосам, иногда делали ей печатные комплименты, причисляя к «главным богам» отечественного декадентства, но это не более чем историко-литературный анекдот. Ее проза вовсе не так плоха, как принято считать, но почти без остатка сводится к единому инварианту. Во всех ее рассказах, в сущности, есть лишь одна тема: роковая любовь. Любовь отвергнутая, поруганная, разбитая — и в этой отверженности и разбитости обретшая смысл и завершение. Ее герои — на грани сумасшествия, накануне самоубийства — упиваются своим несчастьем, понимая, что без него не познали бы в жизни чего-то самого главного.

Рецензентом Петровская была образованным, с неплохим вкусом, иногда тонким в оценках — но и только. Ее никак не назовешь блестящим критиком, законодательницей мод. В «весовский» период она играла роль своего рода чиновника по особым поручениям при Брюсове. Когда его гимназический друг Владимир Станюкович выпустил записки о русско-японской войне, редактор «Весов» заказал рецензию Александру Курсинскому, но тот написал отрицательный отзыв. Брюсов текст Курсинского забраковал и обратился к Петровской, которая отозвалась о «Пережитом» почти восторженно. Это вовсе не значит, что Петровская была неискренна, книга Станюковича, по-видимому, действительно произвела на нее глубокое впечатление, неслучайно она через несколько лет после публикации в «Весах», когда «информационный повод» уже давно исчез, поместила заметку о «Пережитом» в массовой газете «Столичное утро», где в то время сотрудничала. Просто она была спутницей Брюсова не только в жизни, но и в литературе, взгляды и вкусы мэтра настолько пропитали ее, что совпадения конкретных оценок были практически неизбежны.

Вероятно, брюсовской школой объясняется и отсутствие в журнально-газетных публикациях Петровской надрыва, истерики, специфической символистской «экстатично-сти» — всего того, что с избытком обнаруживается в ее письмах и бытовом общении (выразительное описание последнего дает включенный в том рассказ эмигрантского литератора Юрия Офросимова «Джеттатура»). Соблазнительно увидеть «заочное» влияние Брюсова и в послереволюционном идеологическом повороте Петровской, приведшем ее в начале 1920-х в берлинскую сменовеховскую (читай — просоветскую) газету «Накануне», где писательница в многочисленных рецензиях и обзорах восхищалась Казиным и Всеволодом Ивановым и побивала Гиппиус Николаем Тихоновым. Однако, по всей видимости, дело обстояло сложнее, порукой чему — искренняя ненависть к эмиграции, которая сквозит в публикациях Петровской тех лет. Ей, безбытной, почти бездомной, было — и должно было быть — отвратительно все устоявшееся, стабильное, имеющее почву под ногами. Русские эмигранты, бежавшие, как «бараны за вспугнутым стадом», спасая свои «сундуки и картонки», были частным случаем этого отвращения, этой ненависти. Петровская прошла этот путь раньше их, по собственной воле, и зашла дальше. Плюс, конечно, практически неизбежное для ее круга «антимещанство» и социалистические чаяния молодости, воплощение которых померещилось ей в «огненном лике Революции», в ее «благодатной катастрофе». Ну как тут было не соблазниться приглашением в «Накануне», где к тому же аккуратно платили недурные гонорары?..

Составители тома проделали огромную работу: нашли тексты Петровской, рассыпанные по журналам и газетам первых десятилетий XX века, осмыслили, снабдили научным аппаратом. Разумеется, как и любой масштабный труд, это издание не только вызывает восхищение, но и провоцирует полемику. Так, спорными представляются некоторые композиционные решения составителей, рубрикация книги. Едва ли уместно было помещать интервью с Горьким или записанные «по горячим следам» венециано-швейцарские впечатления в раздел «Воспоминания» вместе с мемуарами Петровской. Почему очерки о Брюсове, Зинаиде Гиппиус, Алексее Толстом включены в раздел «Статьи и очерки из “Накануне”», а не в «Критику», где также специальный подраздел отведен материалам из берлинской газеты? Да и нужно ли было разбивать публикации из «Накануне» на два раздела?

Но все частные несогласия и сомнения меркнут перед простым чувством благодарности составителям. Они исполнили долг не только историко-литературный, но и человеческий. Петровская прожила трудную, страшную жизнь, в которой радости было куда меньше, чем горя. При всей экзальтированности она трезво осознавала свое место в литературе, была лишена характерного графоманского самоупоения и не оставляла, в отличие от иных современников, практических рекомендаций авторам своей будущей «биографии с портретами» и указаний на ту единственную фотографическую карточку, которую она согласна «видеть в печати при собрании своих сочинений». Тем приятнее сознавать, что теперь у Нины Петровской есть новые читатели, а у читателей — этот замечательный том.

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru