Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Юлия Воронина

Вселенная «Америки»

 

 

Андрей Поляков. Америка. — М: Новое литературное обозрение, 2014.

 

Прошлый год в биографии живущего в Симферополе Андрея Полякова, лауреата Премии Андрея Белого, отмечен удивительными событиями. Почти одновременно он стал лауреатом «Русской премии» как выдающийся русскоязычный поэт Украины и вместе со всеми крымчанами вдруг оказался гражданином России. Его новая книга «Америка» опосредованно отражает геополитический абсурд его поэтического бытия, вызывая аллюзию с одноименным неоконченным романом Кафки. Абсурд буквально поглощает обыденные вещи, взамен оставляя плывущие означающие.

С самого начала поэма, по словам Кирилла Корчагина, «пребывающая в постоянном движении и подчиненная особому ритму», начинает вращаться вокруг себя самой, процесса ее написания и пояснений читателю, как она пишется. На уровне композиции происходит сращивание произведения с его автокомментарием. Автор начинает с конца, с девятой главы, и торжественно объявляет, что пишет поэму «Америка». Одиннадцать раз он повторяет, что произведение будет иметь название «Америка». Подозревая, что бестолковость читателя нельзя преувеличить, еще раз спрашивает: «Ты спросишь: «Как будет называться твоя поэма?». И еще три раза повторяет название каждый раз с новой интонацией: «“Америка” будет огромной поэмой / Огромная поэма — “Америка”!».

Многократное напоминание о том, что поэт начинает, начнет огромную поэму, каскад повторяющихся слов и явлений — введение в особый хронотоп «Америки» Полякова. Время поэмы — абсурдистское безвременье, или одновременность прошлого, будущего и настоящего. Поэма есть, она огромна, но в то же время ей еще предстоит «быть», иметь свое место. Место, где происходит действие поэмы, — сегодняшний Симферополь, Нью-Йорк середины прошлого века, а также неопределенное пространство, которое везде и нигде. Люди вечернего Симферополя «спят и не спят, или просто спать хотят» — время теряет свою объективность в условиях хаоса, оно теперь — состояние организма.

Что может заменить поэту разрушенный абсурдной реальностью дом? Язык — это и есть настоящая среда для поэта, оказавшегося погруженным в политический хаос. Попробуем расшифровать какие-то его языковые коды.

«Это снег-светоход, это медленный свет, это Бога доходчивый снег, это — дымная ночь, это следует — свет» — снег через свою белизну срастается со светом. Этот гигант-ский световой луч, как фонарик самого Бога, медленно скользит по вихрящемуся миру, в котором нарушены привычные пропорции: «Или близка Луна на стеклах автомобиля, или на кухне — клеенка синяя глубока» — мельчайшее и гигантское сближаются, соединяются и сосуществуют на плоскости зрения, лишенного привычной перспективы.

«Вот пианино вбегает и сразу как будто вбирает эти черные (белые?) клавиши» — смысл всего вышеописанного музыкальный, джаз врывается в жизнь и начинает сочетать несочетаемое, навевая надежду: существует идеальное место (утопия), «Где-нибудь, где не сгорбиться нам, не собрать темноту по коротким частям, не записать в клиниках-поэмах, не заблудиться».

Связывать цифры и слова приходится боевым усилием: «Будем на эти слова, как на тайную цифру девятки, снежно-сложною ночью смотреть — боевыми глазами вертеть». Помните, Маяковский хотел, чтоб «к штыку приравняли перо»? Для Полякова написание поэмы — дело военное: «Вот: верчу военными глазами. / Я в дозоре, я смотрю вокруг». Агрессивный хаос окружающего мира опять мобилизует поэтов на столь же агрессивное построение собственного космоса. В этом космосе все составляющие обладают почти человеческим разумом: происходит очеловечивание предметов, животных, персонажей древнегреческой мифологии. Для лирического героя иногда «часы», «коты», и Орфей с Персефоной живее, чем современные люди, жители «страшноватой Тавриды», разные «блондинки» и «Ленки».

В последней главе происходит исчезновение богов и людей, уходящих на запад, появляется холодная рука возлюбленной, «как будто Лена давно мертва, как Ева и Рахиль, для крымских берегов». Говоря, с одной стороны, о всеобщем бессмертии, поэт, с другой стороны, сомневается в бессмертии и богов, и людей: «Будет Бог! — говорю вам серьезно, или, может быть, много богов!». Солдаты возвращаются «к подругам вечно молодым». Но вечно молодыми могут быть лишь люди, умершие в молодости. Они будут такими, какими их запомнили другие. В финале поэмы появляется «чья-то тень на чужих берегах / в темно-синем берете и черных очках», в которой наблюдательный читатель может разглядеть Че Гевару. Впрочем, эта тень с той же вероятностью может быть и ангелом джаза…

Там, в прошлом, осталось много вечно молодых друзей и подруг. Поэтому все и ничто уравнивается. Поляков называет людей «пленными богами», которые отличаются и от пленных, и от богов. Жители прошлого, настоящего и будущего объединяют в себе эти черты. Трудно сказать, кем является автор: теистом, политеистом или идолопоклонником джаза. Но и материальный и ирреальный мир у него побеждают джазмены, и сам Бог повторяет у него слова Колтрейна. Клавиши пианино из черных становятся белыми и обратно, превращаются в некий общий черно-белый цвет, как джаз превращен из музыки, исполняемой только черными, затем и белыми исполнителями, в особую черно-белую стихию, завоевывающую новые страны и впитывающую музыкальные традиции других народов. Черно-клавишное прошлое проникает в настоящее, и на страницах оживает Сонни Роллинз, играющий на саксофоне. Упоминается черный квадрат, вспоминается Малевич — у этого художника есть еще «Супрематическая композиция. Белое на белом фоне», «зачеркнутый Андрей» и «Орфей» едут сквозь белые снега на жирафе в сторону Нью-Йорка... Что это за исход? Откуда куда — и когда: когда был Орфей, не было Нью-Йорка, а зимний холод — неподходящий климат для жирафа. Но в этой поступи слышатся «шаги колес», в которых «ходит походкой поэма», при этом Крым оказывается «посмертным», в нем господствует «матовый несвет». Это что-то среднее между светом и тьмой, возможно, свет радиоактивных лучей.

«Все русское — печально, как вода» — в поэме, пронизанной музыкальной стихией, господствует грусть как преобладающее настроение. Даже в роскошном Нью-Йорке сорок пятого года появляются «толпы будущих мужских мертвецов». С самого начала ощутима безысходность положения современного мира, в котором «дыши, не дыши — не поможет». Ушли в прошлое счастливые американские сороковые, стрелка часов человечества описывает круг вокруг полуночи. Исчезают все: люди, боги, подруги. Остается язык: торжествует повсеместность слов, даже «на луне проступают слова». Примечательны строки о русском языке, которые автор любит больше Ленки, больше своих собственных книг.

Знак утверждения бытийного начала в христианстве у А. Полякова перевернут: «Перекреститься. Исчезнуть». «Перекреститься» традиционно обозначает отпугнуть нечистую силу, утвердить свое собственное бытие и отвергнуть инфернальный мир. А у А. Полякова наоборот — «перекреститься» обозначает «исчезнуть». Исчезнуть «сразу в летний полудень и зимнюю ночь», в свое поэтическое безвременье — вневременье.

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru