Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2019

№ 5, 2019

№ 4, 2019
№ 3, 2019

№ 2, 2019

№ 1, 2019
№ 12, 2018

№ 11, 2018

№ 10, 2018
№ 9, 2018

№ 8, 2018

№ 7, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Мария Маркова

Крылатки ясеня

* * *

...с такой же лёгкостью расплачется зима,

за мокрой веткой выпрямится ветка.

Крылатки ясеня — кривая бахрома —

прожилок разбегающихся сетка.

 

Как получается, что у природы есть

мельчайший сор, дыхание и влага,

а человек — единственный — не здесь

и не подаст оставшимся и знака?

 

Должно быть, жизнь — не то, что мы хотим,

не то, что чувствуем, не смена лет, не даты,

а капель блеск, обвалы снега, дым

и облаков слоистые агаты.

 

Но всё равно, что льдинка, что закат,

какие ветки вздрагивают, если

едва я отвела от мира взгляд,

приметы настоящего исчезли,

 

утихли голоса, прервался день,

и дорогая тень сказала где-то:

«Так холодно… хотя бы шарф надень,

а что тепло — то кажется. Не лето».

* * *

Дымная слабость болезни,

дынная сладость зимы.

Если бы утром исчезли

без объяснения мы.

 

Лестниц пустые пролёты,

комнат прохладная мгла.

Музыка этого года,

как ты со мною могла

 

так поступить и прерваться? —

Атропос выбрала нить. —

И на тебя не сослаться,

и о тебе не забыть.

* * *

Л. И.

За мелкими деталями в пыли

мы полюбили то, что мы могли

возненавидеть:

 

лиловый сад с фиалкой — очевидцем

вторжения, тарелки чечевицы,

печёных яблок мягкие бока,

простую бедность в окруженьи хлеба

и коврики, цветущие нелепо

на стульях, полюбили огонька

болезненного трепет и пропажу,

и поиск спичек в яме темноты,

и мать твою инсультницу, и — даже —

грядущего тревожные черты,

но до того, как заглянуть в глубины,

до разговора в стае голубиной,

до превращений в землю и траву,

ты входишь в кухню, разбавляя хаос,

а я из коридора, задыхаясь,

тебя к себе по имени зову.

* * *

Мне тоже снился страшный стук.

«Они пришли!» — сказала ты,

и темнота легла вокруг.

Не мне просить у темноты

не забирать с собой родных,

но я прошу, прошу во сне,

и твои руки холодны —

ты прикасаешься ко мне.

 

Ты возвращаешься ко мне,

и сквозь тебя видны кусты —

они всегда стоят в окне,

а что с тобой? А ты ли — ты?

Просвечивая, не дыша,

едва храня живых черты,

так вот какая ты, душа,

пришедшая из темноты.

 

А утром что? А утром где

искать тебя, с каким огнём?..

Сказала ты: «Теперь — везде».

Но в этом мире пусто, в нём

нет воздуха, воды, огня,

земли — один лишь голос твой

всё время мучает меня,

звуча над самой головой.

* * *

Всю ночь с тобой о смерти говорила

и стала твёрдым воздухом берилла.

Разбей мне сердце, хватит, не тяни.

Один кристалл, и жалости так мало —

она звездой над нами просияла,

распалась на полночные огни.

Сменяются цвета на светофоре

и из-под ног уходит тротуар.

Я этот мир не мыслила как горе,

а принимала как бесценный дар.

Но отнят дар, мертвеет оболочка,

вмещавшая прохладные цветы.

Подобия пронзительная строчка.

Игла неравноценной пустоты.

* * *

Два дня душа ходила по земле

и ничего не знала о земле.

Знакомое, а всё равно — впервые.

Впервые снег, и кочки, и кусты,

и жёлты окна в рамах темноты,

и спят под снегом травы луговые.

Впервые стали близкие нежны

и становились дальше и нежнее.

Любовь чиста, без призрака вины,

не так, как раньше, и ещё важнее.

Важнее слов, поступков и всего,

имеющего вес в пространстве быта.

Недолго длится хрупкое родство,

когда другая комната открыта:

все вещи те же — на своих местах,

но, посмотри, прозрачная изнанка

иного мира — это только прах,

воспоминаний бледная приманка.

ак перейти какую-то черту —

нет в языке названия пределу, —

вступая в неземную пустоту,

как девочка, легко и оробело.

* * *

Не выходила две недели.

Лежала. Смерть и в самом деле

лишает человека чувств.

А вышла — оттепель, прохлада

и снег идёт, но мне — не надо,

мне ничего не надо. Пусть

мир остаётся неизменен,

всё время чист и откровенен

в своей бесстыдной простоте,

а если снег идёт, а если

любимые совсем исчезли,

и снег идёт, а все исчезли,

и оттепель, а все исчезли —

исчезли, все, их нет нигде —

что дальше?.. Пусто. Пусто. Чисто.

Так чисто и так пусто, как

дыханье мальчика-хориста,

какой-то свет, какой-то знак —

неявные, не для сердечной

и долгой боли, не для той

открытой радости беспечной,

что поражает полнотой,

а так — без повода, куда бы

ни шла я.

 

…дальше? Не смеши.

Не видят даже эскулапы,

как иссякает свет души.

Никто не видит, как пустеет

внутри, и остаются — да! —

лишь тела восковые стены

и слёзок ломкая слюда.

* * *

Я этот мир всегда любила.

Творились странные дела.

Во всём обыкновенном сила

преображения была.

 

Но как мне жить, когда не стало

тебя — куда ни посмотри,

и я с утра иду к вокзалу

и целый день сижу внутри.

Билет в кармане согреваю,

смотрю на круглых воробьёв.

Всё вижу и не понимаю,

зачем так много лишних слов.

* * *

Свет нитяной и лукавый покой,

повод слоняться по скверу без дела,

клёны над мутной зелёной рекой.

Были и утки, на них и глядела.

Были и гости: собака и мяч,

первому встречному пообещала

позднее яблоко с брошенных дач

и не прощаться, но этого — мало.

Не расставаться уже никогда.

Бабочки — два адмирала — на ветке.

Бедность словарная, радость труда,

а остальное — в газетной заметке.

Этих людей — уважаемых — всех

по именам, как приятелей школьных.

Этих людей — обожаемых — смех.

Кажется, им в чёрной рамке не больно.

Вот тебе яблоко, хочешь — кусай.

Хочешь — верни молчаливо обратно.

Сколько его ни храни, ни спасай —

запах растительный, голос невнятный, —

не удержать торопливого дня.

«И не прощаться» — какая досада,

что, отвернувшись, забудут меня,

как и привет от озябшего сада.

Трать, не стесняйся. Теряй, не храни.

Скоро стемнеет. Слова распадутся

на тишину и ночные огни

и в разговоре уже не сойдутся.

По одному — эта книга пуста,

или история длится любая.

Прячется ветер, считая до ста,

и не находит себя, засыпая.

* * *

Радостно ли просыпаться воскресной

ночью и слушать молчание птиц?

Свет мой единственный, праздник небесный,

сколько в толпе невнимательных лиц!

Парки пустынные, не провожайте

строгими скрипками, дрожью смычков.

Снежные призраки, не обижайте

ночью бредущих домой дурачков.

Не загоняй в переулок дворняжку,

ветер неласковый, скройся в тени

труб заводских. Над рекламной растяжкой

светятся звёзд голубые огни.

Видимый мир и невидимый, где я

сон провожу, собирая цветы.

Гибнут цветы, на ветру холодея,

и среди них растворяешься ты.

Будь ты одним лепестком, ароматом

или — разжала ладонь — пустотой,

плакать не надо, бояться не надо,

я тебя помню на кухне простой,

все разговоры и — сколько осталось —

буду беречь и в пространстве ином.

Видишь, как снег исчезает, ласкаясь

к поздним прохожим под нашим окном?

* * *

Пространство во сне раздаётся,

границ не найти в темноте.

Должно быть, подземное солнце

свой свет источает везде.

Базальтовых скал перепады.

Растут, умножаясь, слои

высокого чёрного сада,

где спят сквозняки-соловьи.

Держи меня, мёрзлая ветка.

Неси меня, лодка руки.

Глубокая яма рассудка.

Текучая пропасть реки.

Не с этой землёй пререкаться,

не жить среди мёртвых, тайком.

О, белые кисти акаций,

побудьте моим маяком

и ровно горите и кротко

в пространстве, где угольный лёд,

где голос кукушка-сиротка

насмешливо всем подаёт.

 

 

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru