Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Израиль Мазус

Где же выход?

ПУБЛИЦИСТИКА

 

Об авторе | Израиль Аркадьевич Мазус — инженер-строитель, в 1948–1954 годах — узник сталинских лагерей, автор нескольких книг художественной прозы.

 

 

 

В отличие от многих наших сверстников некоторые молодые люди сталинского СССР слишком часто задумывались: почему так не по-человечески живем?

Одни просто задумывались, а другие еще и сказали, и даже бумаге доверили отчаянную мысль, что со всем тем страшным и преступным, что творилось вокруг, не желают мириться, не согласны.

Больше того: были и те, кто упорно искал единомышленников, с кем вместе можно было бы противостоять одержимым вождям, которые, искренне или не очень, верили, что только с помощью насилия можно заставить людей быть счастливыми...

Я — один из тех несогласных. Но и теперь еще не обо всех тех людях можно рассказывать. Существует семидесятипятилетнее ограничение доступа к архивным документам.

Когда я собирал книгу о черниговском «Демократическом союзе»*, вдруг захотелось произвести несложный арифметический расчет, сколько же мне будет лет, когда появится возможность подготовить к печати следственные документы молодых людей, арестованных в 1953 году. И усмехнулся, когда подсчитал. Девяносто девять!

Для чего появился этот совсем недавний закон? Чтобы как можно дольше скрывать от всех нас имена следователей, прокуроров и осведомителей, которые когда-то обслуживали карательную машину, запущенную в конце двадцатых и почти остановленную после пятьдесят третьего? Чтобы уберечь их потомков от потомков ре-прессированных? Но ведь еще в сталинские времена было сказано, что сын за отца не отвечает. Хотя тогда-то сыновья еще как отвечали за своих отцов — архивы об этом рассказывают…

В 2014 году были доступны следственные дела только 1938 года. Вот потому-то после выхода в свет книги «Демократический союз» я и решил, что следующей долж-на стать работа над справочником молодежных образований, которые пытались противостоять большевизму. Во-первых, потому что эта работа никак не входит в противоречие с законом о семидесяти пяти годах, а во-вторых — историки и все, кому дороги исторические хроники, получат возможность узнавать подробности о том времени из источников, доступных в библиотеках и в Сети, пользоваться которыми без путеводителя трудно. Справочник и должен стать одним из таких путеводителей по нашему недавнему прошлому. По тому прошлому, которым очень стыдно гордиться.

В 90-х нам иногда казалось, что мы победили то свое стыдное прошлое. Теперь стало ясно: нет, не победили.

Справочник, который я составил*, — это короткие тюремно-биографические справки. Или, как сказал один молодой писатель, прочитав мое предисловие, — сухой остаток от молодых жизней 20–50-х годов прошлого века. Следственных дел в Справочнике — больше пятидесяти. В каждом — от двух до двадцати человек. А в некоторых и того больше. И вот что удивительно: уже два человека представляли собой группу — ст. 58-10, 11 Уголовного кодекса РСФСР.

Фигуранты одного такого дела — два студента-дипломника исторического факультета МГУ Виктор Кабо и Юрий Брегель, арестованные в 1949 году как участники антисоветской организации: «…В октябре-ноябре 1949 г. МГБ СССР за антисоветскую работу были арестованы Кабо Владимир Рафаилович и Брегель Юрий Энохович. Проведенным по делу расследованием установлено, что Кабо и Брегель, будучи враждебно настроенными к советской власти, с 1940 г. и до своего ареста проводили антисоветскую агитацию, направленную на подрыв и дискредитацию мероприятий партии и советского правительства. При этом допускали злобные выпады по адресу руководителей советского государства. Стремясь замаскировать свою преступную работу, в двурушнических целях Кабо и Брегель вступили в члены ВЛКСМ. В 1941 г. Кабо и Брегель договорились о создании антисоветской организации, но в связи с начавшейся войной оба были эвакуированы из Москвы в разные города Советского Союза, и осуществить свои преступные замыслы в то время им не удалось. Однако антисоветскую работу они не прекратили. Ведя переписку между собою, в завуалированной форме излагали свои соображения по вопросу намеченного ими плана создания антисоветской организации. Обсуждали вопрос о вовлечении в организацию других лиц. Так, в своем письме от 10 февраля 1942 г. Брегель рекомендовал Кабо привлечь к антисоветской работе своего знакомого некоего Гатмана. В том же письме Брегель сообщал, что сам он обрабатывает в антисоветском духе своего приятеля Хмельницкого…».

Эта справка составлена на основании общего обвинительного заключения, приговора и постановления об амнистии и реабилитации.

Владимир Кабо — ученый-этнограф, посвятивший жизнь Австралии, автор автобиографической книги «Дорога в Австралию». Жизнь в науке началась для него уже после лагеря. В 1969 году вышла его книга «Происхождение и ранняя история аборигенов Австралии», по которой через год он защитил докторскую диссертацию. Книги его были совсем не такими, какие писали до него многие советские ученые, — в них не было идеологии. Его пытались переубедить, ссылаясь на труды Энгельса, но он говорил и писал только то, что понималось им как наиболее достоверное. Когда его труды стали переводить, их прочитали сами австралийские аборигены. И подтвердили, что Кабо издалека действительно увидел быт их далеких предков, и все, что их окружало, именно таким, каким это было на самом деле и сохранилось в неприкосновенности до наших дней.

Увидеть Австралию своими глазами Кабо не разрешали до 1990 года. Он ступил на австралийскую землю шестидесятипятилетним и прожил там счастливый остаток своей жизни, которая оборвалась в 2009 году.

В юности этот аполитичный человек всего лишь тайно не испытывал восторга перед властью — он не оставил никаких следов того, что с чем-то не согласен, и не должен был оказаться в тюрьме и лагере. И все же оказался.

Фамилия его следователя была Одляницкий. Ни от кого на Лубянке ни тогда, ни после я о таком следователе не слышал. Из молодых лейтенантов. Он углублялся в чтение дневников подследственных и даже высказывал личное мнение по их содержанию.

Когда Кабо подписывал 206-ю, я уже почти полгода находился в лагере, и мы в тюрьме не встретились. Но один общий знакомый у нас был — прокурор Дорон. Плотный рослый мужчина с низким лбом и густыми волосами, одетый в форменную одежду. Особенно запомнились его короткие мясистые пальцы, покрытые редкими черными волосками. Он заставил меня прочитать стихотворение, которое я написал как гимн нашей организации, и другое, начинавшееся словами «Компанелла, Морели…». Текст был обнаружен в моей записной книжке. Я с выражением прочитал одно из последних четверостиший, и он сказал с искренним удивлением: «“Но новые тюрьмы, как хищные птицы, / оконцами щурясь, глядят на народ”… Откуда это у вас? Не тех книг начитались, да? И как только такое могло прийти вам в голову?».

Слухи, дошедшие до Кабо, будто Дорон закончил свои дни в лагере, неверны. Когда обострилась «борьба с космополитизмом», Дорона действительно репрессировали, но он не погиб. О том, что его били на этапах, я слышал. Однако во второй половине пятидесятых он был освобожден, его видели на улицах Москвы.

В жизни Владимира Кабо не было ничего такого, что могло бы послужить основанием для ночных вызовов к следователю. Только то, что, учась на историческом факультете МГУ, он избегал общественных нагрузок, а его отец был когда-то меньшевиком, однако вовремя заявил о своем выходе из партии и стал видным экономистом, географом, профессором, заведующим кафедрой в Московском педагогиче-ском институте. Друг детства Кабо Юрий Брегель — тоже студент исторического факультета МГУ, его отец — тоже профессор и известный в стране экономист. В 20-х годах отцы Владимира и Юрия стали соавторами учебника по политической экономии. А сыновья поступили в университет после войны — оба воевали в боевых частях и вернулись с наградами. Казалось бы, нелепо было обвинять их в поисках путей борьбы с советской властью. Однако их обвинили именно в этом.

Здесь надо заметить, что Кабо был человеком осторожным. Однажды один из друзей попросил его перевести с английского статью с обзором западного искусства из журнала «Лайф», а затем, когда перевод был сделан, предложил оставить журнал у себя в благодарность за выполненную работу. Кабо отказался. Как потом оказалось, все правильно почувствовал. К сожалению, не до конца. Человек, который принес журнал, был секретным сотрудником органов безопасности, и журнал принес лишь для того, чтобы его нашли при обыске. При аресте Кабо никаких следов враждебной деятельности в доме найдено не было. И все же Кабо и Брегеля объявили создателями антисоветской организации. В небольшом кабинете Бутырской тюрьмы некий чиновник в штатском прочел им приговор, и они были отправлены каждый в свой лагерь. Перед отправкой в лагеря они оказались в многолюдной тюремной камере, где сразу же назвали друг другу имя человека, который их оболгал.

В кругу их друзей был поэт и такой трепетный ценитель древнего и современного искусства, что иногда казалось — этот человек не от мира сего. Он хранил у себя дома потрясающую коллекцию репродукций, которую собирал не только в москов-ских библиотеках, вырезая их из редких книг, но и в домах своих друзей. Вырезал репродукции бритвой и прятал под рубашкой. Однажды у него дома Кабо увидел ре-продукцию, которая была в его книге «История Древнего Востока» Тураева. Когда он приехал домой, то первое, что сделал, — достал из книжного шкафа книгу Тураева и открыл ее на нужной странице. Репродукции не было. Казалось бы, вот повод навсегда прекратить всякие отношения с этим человеком. Но он же явно был до сумасшествия помешан на искусстве. А это как лунатик, который бродит по крыше в лунную ночь, — а рука приятеля Кабо сама тянулась к бритве, и вряд ли в те мгновения он себя помнил. В остальном же был вполне порядочный человек. В конце-то концов, сколько нас на весь город? И Кабо простил Сергея Хмельницкого — так звали того человека. Только старался, чтобы к его приходу книжные шкафы были заперты на ключ. Именно Хмельницкий приносил ему журнал «Лайф» незадолго до ареста.

Все годы советской власти пронизаны невидимыми нитями секретного сотрудничества многих наших граждан с органами безопасности. Я об этом знал из разговоров взрослых. А в тюрьме и лагере достаточно быстро научился угадывать этих людей среди множества своих собеседников. Обычно они бывали не только доброжелательны, но еще и любили задавать слишком много вопросов. Или вдруг начинали подробно рассказывать о себе, при этом ожидая ответной откровенности. Я всегда после встречи с такими людьми испытывал сложные чувства: не ошибаюсь ли в своих подозрениях? А что если у этого человека просто такая открытая душа?

О Сергее Хмельницком было известно, что, часто бывая в музеях, он вдруг надолго мог становиться добровольным экскурсоводом для совершенно незнакомых людей. Поэтому друзей и приятелей у него было неисчислимое множество. И многие из них испытывали по отношению к нему чувство глубокого уважения и благодарности. Личность его была окружена неким незримым ореолом. Пока не пришло разоблачение.

По собственному признанию Хмельницкого, для него все самое страшное в жизни началось сразу после войны, когда он подружился с дочерью военно-морского атташе Франции в СССР Элен Пелетье. Их дружба была омрачена лишь тем, что за всеми ее передвижениями по Москве постоянно следили агенты органов безопасности, и это было очень заметно. Да они и сами не скрывали своего присутствия в ее жизни, объясняя это тем, что Элен, живя в Москве и учась в МГУ, якобы подвергает себя очень большому риску. Хмельницкого вызывали и об этом риске говорили, просили помочь. Иностранка, может наделать из-за незнания наших особенностей много глупостей, например, принять проходимцев за хороших людей, а последствия могут омрачить наши теплые отношения с Францией. Помогите. Держите нас в курсе ее московской жизни. Хотя бы раз в две недели. Учтите, что это работа и такие услуги мы оплачиваем. Для такого рода услуг у нас есть специальный бланк. Вот, мы его уже заполнили. Если не возражаете и у вас есть желание помочь Элен, пожалуйста, поставьте свою подпись. Вот здесь. И он поставил свою подпись. Вероятно, не испытывая при этом никаких особых чувств. Он будет защищать Элен — что тут плохого? Именно так описал Хмельницкий свой первый шаг к доносительству в собственном сочинении, которое он назвал «Из чрева китова». Это был ответ на главу из романа Андрея Синявского «Спокойной ночи», которая была написана о нем и называлась «Во чреве китовом»... Но как так случилось, что в деле Кабо и Брегеля он, увы, оказался далеко не благородным защитником друзей?

Когда о том, кто такой на самом деле Сергей Хмельницкий, стало широко извест-но после возвращения Кабо и Брегеля из лагерей, двери многих домов, где он любил бывать, навсегда закрылись перед ним. Даже его стихи, которыми когда-то восторгались его друзья, стали звучать как-то иначе, чем прежде. Например, вот это:

 

Здравствуй, милый, нераскаянный злодей,
Очень рад я познакомиться с тобой,
Потому, что я люблю плохих людей,
Потому, что я и сам такой плохой.
Не печалься, не тревожься и наплюй,
Все прекрасно, только очень может быть,
Никогда и никого не полюблю,
И меня, пожалуй, некому любить.
Но пройдем мы по земле и по воде,
Наглым смехом нарушая их покой,
Потому что я люблю плохих людей,
Потому что я и сам такой плохой.

 

Или вот это — о дне распятия Христа:

 

Потом вернулся домой,
Мой предок, душа живая,
И вскоре уснул с женой,
Ужасно переживая.
Господь, распятый за НЫ,
Кого я молю так редко!
Сними с меня часть вины,
За чистую душу предка.

 

После того как Юрий Брегель выступил на защите его диссертации и все это рассказал, покаяния никто так и не услышал. Хмельницкий говорил, что оговорил друзей под сильным давлением. Уступил угрозам. Что речь шла о его жизни: «Так я купил свободу и, может быть, жизнь ценой свободы двух моих товарищей, ни в чем, конечно, не повинных. Очень, слишком, недопустимо сильно мне хотелось тогда жить». («Из чрева китова». — «22»: 1986, № 48.)

Беспомощность его оправдания очевидна: какое бы давление на него ни оказывали, стараясь отправить в тюрьму двух бывших фронтовиков, старшекурсников МГУ, неудача с этим мероприятием вряд ли могла иметь для него серьезные последствия. Потому что и Кабо, и Брегель были сосредоточены на науке, далеки от политики и никакой опасности для государства не представляли. Не будь доносов, их арестовывать не стали бы. Другое дело, если речь идет о молодых людях, которые не только предпочитают закрытые формы общения, но и тяготеют к подпольной деятельности. Власть, и сама прошедшая через подполье, хорошо знала, что именно из таких молодых людей вырастают потом настоящие подпольщики, и на всякий случай отправляла их в лагеря.

Так, в 1945 году по доносу, отправленному еще в 1942-м, была арестована группа, которая именовала себя «Союз четырех». Ребят обвинили в попытке внедрить в общественное сознание анархичную идею, что нет в мире ничего более ценного, чем свободная человеческая личность, и окружить себя единомышленниками. Единомышленников и через три года обнаружено не было, но в домах подследственных была обнаружена военизированная форма с погонами, на которых буквами «СЧ» было зашифровано «Союз четырех». Были найдены устав и программа будущего движения. Руководителем группы был студент студии Камерного театра В.С. Гусев. Он был осужден к длительному сроку заключения вместе со всеми своими товарищами и мамой одного из них.

Три года спустя под следствием оказалась большая группа студентов, названная следователями «Черный легион». Все члены группы носили клички, которые недвусмысленно говорили об их жизненных предпочтениях: Бен, Рибл, Гарвей, Тринк, Дей, Бел, Билл, Амба… Да, они хотели бы жить в Соединенных Штатах Америки — в те годы это было преступлением. Они планировали в 1950 году (арестовали их на год раньше) в Средней Азии, на самом удаленном участке границы, уйти из СССР. Возможно, эти планы были только игрой, в которой участвовали студенты в основном геологоразведочного института под руководством начальника геологоразведочной партии Ю.В. Степанова. Тем не менее Степанов и еще несколько человек были приговорены к 25 годам лишения свободы, остальные — на сроки от 5 до 10 лет...

Слова Хмельницкого о недопустимо сильном желании жить невольно вызывают мысли о его, видимо, паническом страхе перед фронтом. Ничем другим его тогдашнее поведение объяснить невозможно. Появилась и другая мысль: а что если его связь с органами началась еще задолго до появления в Москве Элен Пелетье? Вот поистине чужая душа — потемки...

Хотя бывают и такие чужие души, встреча с которыми делает жизнь светлее. Такой, например, для Кабо стала встреча со священнослужителем Русской православной церкви Иваном Михайловичем Крестьянкиным, отцом Иоанном, будущим архимандритом Псково-Печерского монастыря. Они познакомились в лагере. Отец Иоанн был арестован за свои раздражающие власть проповеди. Я тоже и на этапах, и в лагере встречал священнослужителей, которых преследовали именно по этой причине. Обычно решение об их судьбе принимало Особое совещание. Таким же судом осудили и Кабо с Брегелем.

В деле Кабо есть странность: сообщается, будто бы в 1943 году Кабо совершил членовредительство, был осужден и приговорен к десяти годам заключения, которые были заменены отправкой на фронт. Однако в книге «Дорога в Австралию», где Кабо подробно описывает начало и завершение своей службы в армии, никаких упоминаний о нахождении под арестом и суде над ним Военного трибунала нет, а есть подробное описание всего, что с ним происходило в том 1943 году, когда ему в феврале исполнилось восемнадцать лет. Он уходил в армию в день своего рождения 7 февраля из небольшого западносибирского города Ойрот-Туре, переименованного впоследствии в Горно-Алтайск, и был направлен в офицерское училище в город Томск. Далее из книги Кабо мы узнаем, что училище он не окончил из-за сомнений — а нужно ли ему было становиться офицером? Ведь тогда он надолго станет военным и не сможет заниматься наукой.

Затем Кабо оказался в запасной воинской части под Омском, где формировался лыжный батальон, в составе которого он прибыл на фронт в марте 44-го. То есть в 1943 году, если судить по воспоминаниям самого Кабо, никаких событий, связанных со следственными органами, у него еще не было. А вот в 1944-м — были. Он сильно простудился в ночном холодном лесу и с высокой температурой был отправлен в медсанбат, а потом в госпиталь, где, выздоравливая, обратил на себя внимание Особого отдела армии и несколько дней содержался под стражей. Оказалось, что такой же выздоравливающий солдат, как он, по фамилии Седых, с которым Кабо вел откровенные разговоры, был осведомителем. Однако следователь из Особого отдела, тоже москвич, пожалел родителей Кабо и закрыл дело. Вместо штрафбата он отправил его в одну из фронтовых частей. Кабо завершил войну в Берлине командиром 75-мм орудия. За взятие Берлина был награжден орденом Красной Звезды.

И все же спросим себя: а что если действительно в той справке о 1943 годе — правда? Но когда именно это могло произойти? А вот — ведь не доучился до конца в офицерском училище. Будто бы не сдал экзамен. Уж не здесь ли это случилось? Но если бы такое произошло, очевидно: та запасная часть, в которую он попал после училища, должна была быть арестантской, и Особый отдел, в который он попал после госпиталя, имел более серьезные основания для разговора с ним, чем доносы осведомителя Седых. Но ведь это был уже не 1943 год, а следующий!

Этот загадочный эпизод из жизни Владимира Кабо мне бы еще долго разгадывать, если бы, вчитавшись в справку, я не увидел, что судимость Кабо никак не подтверждена. Нет ссылки на документ, по которому он был осужден, — на приговор. Каким именно военным трибуналом? Когда и где? Отсутствие таких сведений в следственных делах недопустимо. А это означает, что следователь, который одновременно вел несколько следственных дел, мог записать в текст обвинительного заключения Кабо эпизод чьей-то другой жизни. А когда разобрался, забыл изъять ошибочный текст из обвинительного заключения. Это всего лишь мое предположение, но я не нахожу других объяснений присутствию в деле Кабо этой неподтвержденной информации.

Однако в армейские годы Кабо совершил один рискованный поступок, который мог привести его в штрафбат на самом деле. Он оказался в числе солдат своего возраста, окончивших десятилетку, которых решено было направить в глубокий тыл на кратковременные офицерские курсы. Наши войска тогда уже вошли в Польшу, а поездам, идущим на Восток, приходилось подолгу стоять на разъездах, пропуская эшелоны, шедшие в сторону фронта. На одном таком разъезде Кабо случайно отстал от поезда и вдруг решил «потерять» свою красноармейскую книжку. Офицером он становиться не хотел, он мечтал о научной карьере. Потери красноармейских книжек были частыми, и в комендатурах без проверок выписывали новые. Так он стал Владимиром Морозовым и был направлен в воинскую часть, которая формировалась недалеко от Москвы. Там штабу части потребовался москвич для срочного хозяйственного поручения. Оказавшись в Москве, он навестил родителей, которые, узнав, что их сын уже не Кабо, а Морозов, пришли в ужас... Чтобы завершить всю эту авантюрную историю, Кабо пришлось по дороге на фронт снова сменить эшелон вместе с красноармейской книжкой. То приключение осталось без последствий.

Лагерем для Кабо стал Каргопольлаг. Этот лагерь ничем не отличался от множества других, разбросанных по всей стране. В каждом что-то производили, система отчетности была построена таким образом, чтобы держать в постоянном напряжении лагерное начальство, каждый день должен был приносить пользу государству в виде угля, золота, прочих металлов и древесины. В Каргопольлаге валили лес. Множество ОЛПов (отдельных лагерных пунктов) было разбросано вдоль железнодорожных путей по всей тайге. И на каждом из них в плановом отделе работал зэк, который с помощью конторских счётов и логарифмической линейки каждую ночь вносил кубометры поваленного и складированного на бирже леса в специальные формы отчетности, чтобы, едва завершив заполнение форм, в ту же ночь передать итоговые цифры по телефону на головной ОЛП на станции Ерцево Архангельской области. Пилорамы были поставлены почти на всех ОЛПах, как и сушилки для досок. В формах отчетности доски занимали особое место.

Формы содержали также полные сведения о лагерном контингенте в человеко-днях. Сколько прибыло-убыло. Сколько осталось на ОЛПе, в том числе больных, и сколько человеко-дней было израсходовано на основных заготовительных и промышленных площадках. Чтобы представить такие сведения, работник, называемый в одних лагерях статистом-экономистом, в других — диспетчером, должен был каждый вечер принять от бригадиров рабочие наряды, внести в особую тетрадь сведения о выполненных работах и передать рабочие наряды нормировщику. Часам к двум ночи сухие цифры о прожитом лагерном дне передавались на головной ОЛП, и диспетчер мог спать до утреннего развода. Наутро с вычищенной доской он снова стоял рядом с нарядчиком у открытых ворот, записывая число зэков в каждой бригаде, которую конвой вел за работу.

Лагерная судьба была благосклонна к Владимиру Кабо. Ему выпало не лес валить, а стать одним из лагерных диспетчеров, для чего он был отправлен из Ерцева на ОЛП № 16. Отсюда и был освобожден.

По замыслу создателей системы управления лагерями, диспетчер был первым человеком, который, помимо своих основных обязанностей, контролировал и работу нарядчика, тоже обязанного отмечать ежедневное число вышедших за зону зэков. Все службы лагеря, в том числе и планового отдела, ежегодно проверялись контролерами головного ОЛПа. Сверяли они и отчеты диспетчера с ежедневником, который вел нарядчик. Если бы между цифрами обнаружилась разница, нарядчик был бы сменен, диспетчер, понятно, тоже отправился бы следом за ним, если не дальше — риски в работе лагерного диспетчера мне хорошо знакомы, поскольку я выполнял эту работу на одном из ОЛПов Вятлага в течение почти двух лет. За серьезную ошибку, которая могла привести к смене нарядчика, могли и убить.

Кабо представлялось, что структура советской власти — а лагерь в ней как капля в море — и воровского сообщества были подобны друг другу. Вот что он написал об этом в своей книге «Дорога в Австралию»: «Социальная структура лагеря была зеркальным отражением советского общества. Каста воров, связанная жесткой дисциплиной и воровским законом, подражала — стихийно или сознательно — правящей коммунистической партии с ее иерархией, дисциплиной, кастовостью, привилегиями и монополией на власть»... Пристальный взгляд на структуру воровского сообщества стал толчком к дальнейшей научной деятельности Кабо. Вот что он писал своему отцу в том же августовском письме 1952 года: «Меня интересует происхождение духовной культуры — как на грани «животного и человеческого» возникла она, какие были первые формы ее проявления. Словом, меня интересует умственная жизнь того колоссального периода, по сравнению с которым наша “всеобщая” история (начиная с Древнего Востока) кажется сегодняшним днем. Но в то же время вся культура сегодняшнего дня обусловлена днем вчерашним, там — ее источник, ее глубокие корни, ее решение»…

Владимир Кабо вышел на свободу в августе 1954 года. Восстановился в университете, который он с отличием окончил в 1956 году на кафедре этнографии. Стать исследователем жизни австралийских аборигенов ему помог своим советом профессор Сергей Александрович Токарев, который считал, что это один из самых интересных народов мира. И что история первобытного общества опирается на изучение австралийских аборигенов как на свою главную фактическую основу.

Когда в 1964 году, перед защитой кандидатской диссертации в Институте истории культуры, была зачитана биография диссертанта Сергея Хмельницкого и было спрошено, имеются ли у кого-либо вопросы по ней, — из зала ответили, что да, есть вопросы. Встал Юрий Брегель и сказал, что есть дополнение к биографии в форме двух заявлений от него, Юрия Брегеля, и Владимира Кабо о тайной стороне личности Хмельницкого — провокатора и секретного сотрудника органов государственной безопасности, по вине которого они провели в лагерях пять лет, а в настоящее время реабилитированы. Хмельницкий тут же ответил, что эти заявления он рассматривает как клеветнические. Заявления по формальной причине не были включены в протокол, и свою ученую степень Хмельницкий получил. Однако сразу после этого перед ним стали закрываться двери всех домов, и он с семьей был вынужден уехать из Москвы. Он поселился в Душанбе и напомнил о себе через год, когда выступил свидетелем обвинения на процессе Андрея Синявского и Юлия Даниэля, которые когда-то считали его своим другом. Они знали о его роли в деле Брегеля — Кабо и хотели, чтобы Хмельницкий нашел достойную форму для покаяния. Именно к Хмельницкому был обращен рассказ Юлия Даниэля — Николая Аржака «Искупление», который он написал и передал за рубеж еще в 1963 году, до их с Синявским ареста.

Андрей Синявский напишет о Хмельницком главу в романе «Спокойной ночи», которую назовет «Во чреве китовом», но имени Хмельницкого не назовет. Он у него в романе просто подонок-вундеркинд С., который «мыслил себя ювелиром, бредил совершенством, но был пуст, как скорлупа ореха». Хмельницкий не простил Синявскому этой оскорбительной характеристики и отомстил по-своему. Он «разоблачил» его и поставил вровень с собой, ответив большим открытым письмом, которое назвал «Из чрева китова». Письмо было напечатано в израильском журнале «22», и суть его заключалась в том, что Синявский тоже был тайным осведомителем органов. Что и он тоже принимал участие в каких-то таинственных действиях вокруг Элен Пелетье. Но только какие могли быть действия по отношению к девушке, которая в Москве восторженными глазами смотрела на все вокруг, в том числе и на двух прекрасно образованных молодых людей, с которыми свела ее судьба? Одного из них, Синявского, органам госбезопасности зачем-то вздумалось женить на Элен, а это было уже слишком, и он ей рассказал об игре, которая затеяна вокруг нее, разумеется, сильно рискуя своей свободой…

Мне довелось не один год заниматься архивной работой, и если бы ко мне вдруг кто-то подошел, предложив ознакомиться с двумя архивными папками, в одной из которых — самое тайное о Синявском, а в другой — о Хмельницком, я бы отказался открывать эти папки на основании двух совершенно противоположных ощущений. Папку Синявского — потому, что отношусь и к нему, и к Юлию Даниэлю с глубочайшим уважением, ибо на судебном процессе они с удивительным достоинством защищали не только лично себя, но еще и русскую литературу, свое право представлять ее без всяких псевдонимов. Но даже если бы я и открыл папку Синявского, все равно не поверил бы ни одной положенной туда бумажке. Как не поверил словам о членовредительстве, которое якобы совершил Владимир Кабо. И еще над этими неоткрытыми папками я, должно быть, невольно подумал бы о том, как страшно и уродливо мы когда-то жили. Что в лагере, что на воле. Да ведь и теперь тоже как-то не очень спокойно живем…

 

Где же выход? Это покажется странным, но я различил его контуры, и это было как свет в конце тоннеля, при чтении заключительных страниц книги Владимира Кабо «Дорога в Австралию». Он вдруг вспомнил годы, когда, работая в Ленинграде, жил в Царском Селе. Вот что он написал о своих тогдашних ощущениях: «В Петербурге и Царском Селе во мне с особенной силой проснулось присущее мне свойство — ярко и сильно переживать прошлое, которое когда-то пылало и отпылало вот здесь, на этой самой земле, среди этих руин и этих стен, на этих берегах. Я ощущал образно и музыкально это время и этих людей, их голоса все еще звучали для меня, воздухом прошлого я дышал…»

И, надолго задумавшись, я понял, какой именно свою страну хотел бы видеть крупнейший ученый-этнограф Владимир Кабо, который, наблюдая за жизнью лагерной зоны, смог не только угадать истинную природу нашей тогдашней власти, но и понять, как сегодня живут племена аборигенов. Он хотел бы возвращения в Россию воздуха прошлого, который в нормальных государствах накапливается столетиями. Россия его потеряла, поэтому Владимир Кабо из Австралии не вернулся.

Мне же в поисках выхода ничего не остается, как вспоминать подробности возвращения на испанский трон короля Хуана Карлоса де Бурбона в 1975 году, о чем испанцы никогда потом не пожалели, а руководитель коммунистов после подавления путча франкистов в 1981 году даже воскликнул: «Боже, храни короля!».

Но только где тот Романов, который сможет вернуть нам утраченный воздух?

 

 

 

C. 183

 * Демократический союз. Следственное дело. 1928–1929 гг.: сборник документов. Составитель и автор предисловия И.А. Мазус. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010.

 

 

C. 184

 * Подпольные молодежные организации, группы и кружки (1926–1953 гг.). Составитель И.А. Мазус при участии Е.И. Мазус и Н.Н. Михалевой. — М.: Возвращение, Государственный музей ГУЛАГа, 2014.

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru