Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Сергей Николаев

Два тома Гоголя…

КАРТ-БЛАНШ

 

Об авторе | Сергей Анатольевич Николаев родился в 1966 году. Печатался в журналах «Арион», «Крещатик», «Новый журнал», «Петрополь». Автор книги стихов «Testimonium paupertatis» (СПб., 2001). Живет в поселке под Выборгом.

 

 

 

Что скажешь? Поэт — и всё тут. Обнаружила я его стихи на Фейсбуке. Два года назад. Это так необыкновенно теперь, эти вот открытия. И так обыденно, не веришь себе. Но читая изо дня в день — стараешься убедиться. Расследуешь даже. Каждая мелочь рассказывает: сколько тут пустого, какова температура амбиций, заветная железа профессии — есть она или... И вот видишь — это подлинные стихи. Месяц, два — читаешь, и всё без обмана. Нет фальши. Самомнения ровно столько — сколько положено. Рифмы всё твёрже, всё интереснее. Детали всё ювелирнее. Объёмы всё ненавязчивее. Мильон достоинств. И эта традиционная беспощадность к себе... Увидавши Сергея Николаева — я окончательно всё расставила по местам. Это тихое достоинство стихо-творца, я видела его в глазах поэтов былых времен. Честное слово — у нас с вами новый подлинный поэт, настоящая часть нашей речи. Поэт — и всё тут.

 

Вероника Долина

 

 

* * *

Два тома Гоголя, лежащих посреди
объедков и размокшего картона
на мусорке в осенний день у дома,
поднять... Постой, мой век, не уходи!

 

Я буду ночью, сидя при свече,
читать про Бульбу, Панночку и Вия —
пускай приснится тройка, степь, Россия,
любовь и верность, Пушкин и вообще…

 

 

* * *

Был я строитель, бесславный солдат —
стал я метатель словесного бисера.
С полок любимые книги следят,
чтобы не сделал случайного выбора.

Сделаешь выбор, и всё нипочём —
даже посёлок, в тайге исчезающий.
Жизнь открывается ржавым ключом —
верой, ничтожнейших нас возвышающей.

Выпьем за то, что мы живы пока!
Выпьем за наше в глуши прозябание!..
Ветер. Бесстрастные звёзды. Века.
Лес оснежённый, как светлое здание!..

 

 

* * *

Я хожу, как медведь за цыганом,
за судьбой, потому что привык.
Заплати мне, страна, чистоганом
за почти человеческий рык.

Ты, пожалуй, не хуже Монмартра
и честнее альпийского льда.
Если хочешь, возьми меня завтра
за Олёкму, в ярангу, туда!

Восемь Бельгий,

четырнадцать Босний,

и, белее глазного белка

снеговые равнины, и сосны,

и над ними плывут облака.

 

 

* * *

Слышишь, в глубинах ночи
синие звёзды лгут?
Жизнь моя, ты короче,
чем кумача лоскут.

Ждать ли тебя повторно?
Злостью раскалена,
ты горячее горна,
глубже морского дна.

Ты, как с обрыва камни,
как на врага — орда.
Раненым вепрем в яме
сердце туда-сюда.

Жизнь — посильнее хука
в челюсть — в глазах плывёт!
Только б не дважды, сука!
Мне и одной-то — вот!

 

 

* * *

Ох, Бориса
до ручки доведшая,
а меня до палаты на Пряжке,
как в землянке солдат, угоревшая,
чумовая, скажу без натяжки,
эта жизнь с кулаками недобрыми
всё же нежной была и ранимой —
там, в груди, находила под рёбрами
орган столпника и серафима.
И тогда выступала солёная
из глазного безумия влага —
трепетала душа воспалённая:
вспоминалась любовь и общага,
вспоминался Невзоров и «Новости»,
коммунальная кухня с тазами,
наши споры о смысле и совести,
новогодняя ночь со слезами.

 

 

* * *

Снег на лапах сосновых тяжёл,
как вечернее бдение тьмы.
На шершавый, извилистый ствол
навалюсь я в объятьях зимы.
До чего же ты въедлива, грусть
о судьбе этой горькой земли!
Помолчу, как мороженый куст,
погляжу на посёлок вдали:
скособочились домики, дым
из трубы, как невиданный змей.
Чешуя — серебро с голубым,
трёхголовый, он смерти сильней.
Вылетает из пасти закат,
из другой — ясноокий Мицар.
В общем, был я когда-то солдат.
Стал теперь я — бессмертен и царь.
Стал собой. А метель замела
всё кругом — даже лес недвижим.
Где в посёлке жена у стола,
хлеб нарезан ломтями, как жизнь,
чай горячий по кружкам разлит,
как звезды убегающий свет.
Только снег, только дали земли,
чистой нежности тысячи лет.

 

 

* * *

Стоит, как мальчик без ботинок,
июльский полдень голубой.
Снуют стрекозы над водой,
над белой нежностью кувшинок.
А жизнь... Не стоит!.. Бог с тобой!
Ну, что ты скажешь? Мол, разруха,
бардак, чиновники, война,
болеет бедная жена,
и деньги... чёртова непруха!
А жизнь... стесняться нахрена?
Жизнь остаётся страшной, странной,
невероятной и почти
чудесной, сбившейся с пути,
неповторимой, чемоданной...
А человек... его прости
душой простой и благодарной.

 

 

* * *

Я — лист, я — птица, я — звезда.
Меня забросили сюда,
чтоб я светил, и пел, и плакал.
Даны мне кошка и собака,
и криворукая жена.
Когда над лесом тишина,
я говорю с водой и камнем.
Ещё в святые не пора мне,
но надо многое успеть:
допеть, доплакать, догореть
и раствориться в тёмной чаще.
Небытие мне мёда слаще —
душа, я знаю, никогда
не умирает, и звезда,
и лист, и птица, и за тучей
прохладный ветерок летучий.

 

 

* * *

Быть иль не быть — о, неизбежно
безвестно кануть в роковые
земли провалы гробовые!..
Но жизнь… вела — она безбрежна —
сквозь плоскогубые, стальные
тиски с, увы, печальным бытом,
с мужскими тайными слезами,
когда на станции в разбитом
вагоне пьянствовал с бомжами!
А дальше Крым — кафе «У хана»,
и славы дым, и ласки женщин.
А дальше старость — о, как рано! —
с вульгарным запахом зловещим,
с чужой астматика одышкой…

Как вдруг ты видишь: всё в порядке —
ты снова резвым стал мальчишкой,
твои истлевшие тетрадки
опять в исправности, и бантик
завязан ровно на ботинке,
идёшь с портфелем, как лунатик,
бормочешь: «Пестики… Тычинки...»

 

 

* * *

Ни в том, что снова норовят
устроить бойню мировую,
ни в том, что гадят и воруют, —
никто ни в чём не виноват.

Ты ни подростков, ни ……
не обвиняй, что всюду хаос, —
наследство горькое досталось
им тоже. Где ещё людей
найдёшь ты лучше, чем они?
Не обвиняй ни президента,
ни слабых строчек рецензента…
Кому легко в такие дни?

Кому?.. Уж точно не тебе
и не соседу-лейтенанту,
не дворнику, не арестанту.
Мы братья, знаешь, по судьбе
не самой лучшей потому,
что равнодушно звёзды светят.
Мы все умрём. И даже дети,
и ты… и я… и никому
не жить. Но всё же отвечать
ты за себя покуда можешь,
моли: «Прости, о Боже, Боже,
меня — невинных палача!»

 

И я скажу тебе: «Я тоже…».

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru