Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2020

№ 4, 2020

№ 3, 2020
№ 2, 2020

№  1, 2020

№ 12, 2019
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Павел Полян

Непобедимость молодости

Александра Михалева. Где вы, мои родные?.. Дневник остарбайтера. — М.: АСТ, 2015.

 

Шура Михалева родилась в Курске 27 июля 1924 года в семье типографского рабочего, служившего в центральной областной газете «Курская правда». Хорошо училась, с кем-то дружила, с кем-то ссорилась и собиралась поступать в Курский педагогический. Кроме нее, в семье был еще любимый младший братик Миша.

Шурин дневник начинается в мирное время (с середины июня 1939 года) в идиллически тихом Курске — городе, из центра которого можно было пешком отправиться в лес по грибы. Выпускной вечер, сочинение, дружба с двумя другими девочками («союз трех», или «триумвират»), набеги на общественный сад, текущие девичьи сплетни о том, кто с кем дружит, — вот поначалу его рутинные и бесхитростные сюжеты. О самом дневнике иногда кокетливо говорится во втором лице, а о себе — и даже несколько раз о «союзе трех» подружек — в лице третьем.

Примечательна запись от 22 июня 1939 года: «Ходила вечером с девочками за покупками на вечер. По дороге поругалась с Ирой Демехиной. Поверь, мой милый дневник, что виновата в этом Ира. Домой пришла поздно и стала драться с Милой».

Примечательна она тем, что тут отчасти уже ощущается Шурин характер: мгновенная, вполоборота, заведенность на конфликт и потребность обвинить во всем других — и никогда себя! Впрочем, тут говорит и так называемый переходный возраст.

Вместе с тем поразительна и замечательна сама по себе склонность пятнадцатилетней старшеклассницы к фиксации окружающего — будь то природа или реакция сель-ских и городских жителей на начало войны. Еще более пристально всматривается она внутрь себя, предается — чаще всего мнительно и эмоционально, но зато с полным тщанием — тому, что принято называть саморефлексией.

Война не пресекла ставшую уже потребностью привычку вести дневник, но внесла в нее существенные поправки. Кокетливому «разговору» на «ты» с дневником уже не остается места, между мирной частью дневника и военной — страшный контраст.

Сама же война нагрянула так. Хорошая, солнечная погода, Шура с подругами — на дне открытых дверей в Курском пединституте, все шутят и веселятся, и вдруг — речь Молотова и его «Враг будет разбит, победа будет за нами!».

А потом почти годичный в дневнике перерыв — и мы не знаем, что тому причиной: то ли Шура не вела в это время дневник, то ли уничтожила его, то ли потеряла.

Курск был взят немцами 3–4 ноября 1941 года, и эти долгие и страшные полгода под оккупацией оказались вне поля зрения дневника. Своему сыну и внукам она рассказывала после войны как раз про то, чего в дневнике практически нет*, — про оккупацию Курска немцами в 1941 году и про тяжелую, холодную и голодную зиму 1941–1942-го. В доме у Михалевых жил тогда немецкий офицер: часто собирались другие офицеры, устраивали попойки и заставляли хозяйку дома за ними убирать. Однажды она отказалась — и в нее выстрелили: след от пули, попавшей в старинную этажерку, показывали даже внукам.

В Германию из Курска в 1942 году угнали пять или шесть эшелонов — около десяти тысяч курян, в основном молодежь. Шуру увезли в пятом из них.

Дневник возобновляется с 8 июня 1942 года, когда Михалева уже три дня как в эшелоне, уносящем ее, остовку, далеко на запад, на чужбину, в Германию.

Вот ее первая новая запись: «8 июня. Всю ночь ехали и рано утром были уже в Польше. На польских станциях работают польские евреи. Молодые юноши и девушки, замеченные желтыми звездами спереди и сзади. Русские пленные работают повсюду, и мы едем все дальше и дальше от родины. Едем вот уже 3-й день. Получили всего около 1 кг хлеба, 1 раз пили чай».

Тут собрана буквально вся — словно эпическая — диспозиция на последующие три года: холокост, пленные, чужбина, голод!

В записи от 11 июня — ее первый контакт непосредственно с Германией и немцами. В той же записи — существенное историческое свидетельство: «…Добровольно из нашей области отправился целиком только 1-й эшелон. Остальные следующие эшелоны, а наш эшелон по счету был 5-й — отправлены были насильно, по повесткам».

Интересно, что Михалева очень долго не сообщает название города, куда ее привезли: мол — все равно, не имеет значения. Тем не менее назовем его: Вальтерсхаузен (Waltershausen) — небольшой городок в тюрингском округе Гота. Исторически он славился своими ремесленниками — производителями элегантных кукол для детей, но не для этого славного промысла сюда из разных стран Европы немцы согнали около шестисот иностранных рабочих и военнопленных. Крупнейшей была фабрика «Аде», часто фигурирующая на страницах дневника: на ней производились прочнотканевые шланги.

А о продукции, производившейся на заводе, в цехах которого, стоя у станка, посменно работала Шура и еще сто пятьдесят дивчин из Киева, Курска и Сиверской, она так ни разу и не обмолвилась!

Весь остаток июня и июль дневник переполнен записями о тяжком труде, о дурном, прямо-таки издевательском отношении немцев, о тоске по дому и по своим близким, о падении и деградации личности и об озверении, которое здесь испытывают привезенные из Советского Союза рабы: «Мы — сотни и тысячи молодых русских людей — рабы. Нас насильно оторвали от матерей, и из родного, приветливого гнездышка перебросили в чужую страну, погрузили на дно беспробудного недовольства, мрака, сна. Для нас нет ничего ясного, все непонятно, все неизвестно. Мы должны работать, а про свои чувства человеческие забыть. Забыть про книги, театры, кино, забыть про любовные чувства молодых сердец…».

Но не менее тяготящими оказались и дрязги внутри самого контингента рабынь, в особенности между «украинками» из Киева и «русскими» из Курска и Сиверской.

Шура долго приглядывается к себе и другим. Постепенно завязываются контакты и с немцами, и с другими иностранцами, в частности, с молодой литовкой Галей, иногда приносившей им картошку. В отличие от остовок, многие иностранки жили в частном секторе и располагали совершенно другим набором личных прав и свобод, поэтому купить, а потом втридорога перепродать остовкам что-то, что остовкам нужно, но не положено, не было для них проблемой. Органической частью «интеграции» стали и первые набеги на окрестные сады за яблоками и первые поднаймы к местным жителям на уборку овощей.

Но что это? Уже 20 июля 1942 года — после сетований на то, что никому из курских не отвечают из дома — такая запись: «Вчера — воскресенье посвятили прокалыванию ушей. <…> Сегодня у всех болят уши. Девчата все кряхтят, даже плачут от боли, когда начнут продергивать шелковую нитку».

В начале октября режимное послабление выпало и остовкам. Если раньше выходить в город разрешалось только тем, кто выполнял норму, строго по воскресеньям, небольшими группами и чуть ли не в сопровождении охраны или кого-то из заводских, то теперь выполняющим норму стало возможно выходить гулять в город с благословения старосты комнаты, трижды в неделю и фактически без сопровождения (4 октября 1942 года).

Это имело далеко идущие последствия и буквально революционизировало сферу досуга остарбайтеров, открыв их для контактов с немцами, пусть и не поощряемых, и с принудительными рабочими других национальностей в городе и окрестностях. Причем со временем возможность нанесения визитов оказалась еще и взаимной.

Весной 1943 года Шуру и ее подругу Валю пригласил к себе немецкий рабочий — Фриц. После долгих разговоров и расспросов, присматриваний и приглядываний выяснилось, что он тайный коммунист. Он принес из другой комнаты радиоприемник, установил его «на Москву», и обе остовки, не веря ушам своим, услышали вдруг русскую песню.

Некоторой отдушиной для Шуры стала и пропагандистская газетенка для остарбайтеров «Труд»: она любила печатавшиеся в ней стихи, перечитывала их, глубоко переживала. Но, пожалуй, самое большое удовольствие, которое стало теперь для нее доступным, — это кино. Шура не пропускала буквально ни одной картины, о каждой записывая несколько восторженных строк в свой дневник.

В начале 1943 года на фабрике «Аде» стихийно образовалась своего рода «дискотека». Шуру Михалеву поначалу она тогда только раздражала: сама она не танцевала, прическу себе не делала, а только наблюдала и злилась на все, что видела, и на всех, кого видела. Примерно в это время начинается круговерть ее дружб, переходящих во вражду, — с Тоней, Валей, Таней... В мае того же года по воскресеньям «дискотека» была и у них на заводе, в столовой. Собирались на нее все: и чехи, и французы, и поляки, и русские власовцы в немецкой военной форме, в конце года — и итальянцы.

На новый 1944 год она записала: «Жизнь в Германии продолжается, продолжаются мученья, переживания, оскорбления, унижения. Вот уже 3-й год на чуждой стороне. Родина! Какая тоска по тебе! Хотя бы на минутку увидеть свои родные места, свое такое, когда-то родное, близкое, а теперь такое далекое, туманное», но теперь уже и она сама, как некогда презираемые ею за это подруги, оказалась несвободной от сердечных привязанностей.

Первым ее ухажером, встретившим в ней первые лучики взаимности, стал поляк Юзеф, вторым был Водик, тоже поляк, затем снова Юзеф, но уже чех, был еще чех Ярко (но это так — чтобы позлить Юзефа). На Рождество накануне 1945 год Шура знакомится со своей самой большой любовью — итальянцем Гуго, или Уго, сразившим ее своими музыкальностью и обходительностью: по нему она тосковала после войны еще много лет, а может быть, и всю жизнь.

Про каждого из них можно найти в дневнике что-то примерно такое: «я точно знаю, что ему нравлюсь, я уверена, что он уважает и любит меня и что он с большой радостью хотел бы дружить со мной». Собственным переживаниям и переживаниям своих кавалеров, записанным под диктовку собственного же воображения, посвящена добрая половина дневника. Что убеждает нас в одном: как ни были тяжелы внешние условия подневольной жизни, они бессильны перед силой юношеской влюбленности*. 

В дневнике сосуществуют и сражаются две могучие силы: всеубивающая история и всепобеждающая молодость! В результате она вернулась из Германии еще и полиглотом. Наряду с целыми страницами, написанными по-немецки, в дневнике встречаются абзацы по-итальянски и фразы на польском и чешском.

Такой же калейдоскоп — и в отношениях с подругами и соседками по бараку. 1 июля 1944 года она записала в дневнике: «Странное дело! Сколько в комнате девушек, но я ни с одной до сих пор не подружилась. Всегда я одна». Точнее было бы сказать: дружила почти со всеми — и почти со всеми перессорилась. Фраза, брошенная о Вале-переводчице, с которой Шура хаживала к Фрицу слушать «Москву», объясняет многое: «Я ее уважаю и ненавижу в одно и то же время».

Конечно, были — никуда не девались — и огорчения от своего подневольного положения и его тягот. Побывало у них в бараке и гестапо (в частности, 23 сентября 1944 года), чудом не ставшее интересоваться содержанием Шуриного личного шкафчика, в котором были припрятаны и тетради с дневником (у одного из поляков тогда дневник забрали). Найди гестаповцы и ее дневник, Шуре бы не поздоровилось: ведь она вела его явно без мысли о конспирации самих мыслей.

1945 год таил в себе другие опасности: сокращение рабочего дня сопровождалось пропорциональным сокращением норм питания. Кроме того — ощутимо участились бомбардировки союзников: самая массированная состоялась в ночь на 6 февраля, что перекрыло всему тому, что уцелело, пути снабжения и т.п. Через неделю закончился последний уголь, и завод окончательно встал. Но «встало» и снабжение с питанием, снова замаячил голод…

А 3 апреля появились американские танкетки. Город, слава богу, сдался им без боя. И вчерашние рабы — они же сегодняшние мародеры — тотчас же, не обращая внимания ни на немцев, ни на американцев, рассыпались по городу в поисках немецкого пропитания и прочего добра.

А у Шуриного лагеря для гражданских рабочих — неожиданное пополнение: семеро бывших военнопленных из шталага в районе Айзенаха. Их расчет понятен: переложиться в остовцев и в качестве таковых пройти советскую репатриацию, которой уже запахло в воздухе.

5 июня Шура уже в Ордруфе — в гигантском сборном пункте для советских репатриантов: «Настроение у меня ужасное, у меня не хватает сил переносить это все, я совсем пала духом, я чувствую ко всему отвращение. Боже мой, как все грубо, грязно кругом! <…> Я думаю о Уго. <…> Никогда не найти мне среди грубого мира такого человека, как Уго. Боже мой я не могу успокоится, слезы горючими потоками заливают меня. “Миленький Угочка возьми меня отсюда.» <…> Неужели мы больше никогда не увидимся? Я никогда не забуду твоих песен, не забуду наших встреч. Твой образ останется в памяти у меня на всю жизнь”».

Между тем репатриация набирает ход: 9 июня — на американских машинах — из Ордруфа Михалеву доставляют в Хемниц, там — пересадка на поезд, 11 июня — Риза, регистрация в Гроссенхайне. Тут, наконец, Шура окончательно понимает всю бесповоротность принятого решения, и 18 июня в ее дневнике возникает новый близкий ей персонаж — Игорь, а на самом деле все тот же Уго, которого она таким образом «замаскировала» от чужих глаз.

23 июня Шура с Таней попадают в гигантский проверочно-фильтрационный пункт в Ельсе (в бывшей Западной Пруссии). Через неделю, 30 июня, проходят фильтрацию у особистов и… застревают в этом лагере на целых два месяца.

До самого конца июля Шурин дневник запечатлевает многократные «встречи» его авторши с Игорем (в мечтах, разумеется), а потом Игорь уходит немного в тень.

18 августа получены репатриантские документы, и 22 августа девушки покидают Ельс. В промежутке они живут не в городе, а в самом лагере, о котором в дневнике читаем: «Как много девушек, больных венерическими болезнями. Их оставляют в особом лагере. Лагерь, куда нас поместили, переполнен. Условия жуткие».

26 августа — польско-советская граница, проверка документов и, у некоторых, вещей. Остановка в приграничном транзитном лагере в сорока километрах от Львова, — и уже 29 августа их отправляют отсюда эшелоном в центральные области, в том числе в Курскую. 4 сентября в одиннадцатом часу дня Шура Михалева прибыла в родной город, в котором отсутствовала ровно тридцать девять месяцев!

Представьте, в Курске ее ждали… письмо и небольшой подарок от Уго, захваченные из Вальтерсхаузена одной землячкой: «Она напоминает мне все подробно о моем миленьком. Как страдает он по мне, как переживает он нашу разлуку. Его письмо говорит об этом».

Вспоминая его, мечтая о нем, целыми днями напевая себе под нос итальянские песенки, она осваивает отцовскую мандолину и начинает подумывать о музыкальной школе, но 10 сентября рутинный визит в НКВД возвращает ее на землю. 6 октября она получает, наконец, прописку, и ее вписывают в домовую книгу.

В январе 1946 года Шура, благодаря хлопотам отца, вышла на работу в «Курскую правду», куда ее взяли корректором. Время от времени ее вызывали в НКВД и мучили разными допросами о немецкой жизни.

Спустя еще год, 5 января 1947 года, она знакомится с Костиком — Константином Андреевичем Белоусовым, добрым и сложным человеком, землемером, старше ее на шесть лет. И уже 14 января они расписались.

Еще через год у них родился сын Юрий. Но вскоре после этого Александре Ивановне Белоусовой (в девичестве Михалевой) пришлось испытать на себе классику советской журналистики — увольнение из-за пропущенной опечатки. Разобравшись, это увольнение признали несправедливым. Помогло и то, что в редакции очень ценили ее отца — Ивана Михалева, одного из старейших типографских рабочих.

Александра Ивановна так и проработала в редакции на корректорской работе всю оставшуюся жизнь, в том числе и будучи на пенсии. Про свои дневники она рассказала сыну и трем внукам только в начале 1990-х годов. Об их существовании знал лишь ее муж, знал да помалкивал.

Прошло еще четверть века, и читатель может взять в руки эту удивительную, трогательную исповедь-летопись, этот дневник — апофеоз всепобеждающей молодости.

 

 

* Есть одно-единственное упоминание о расправе с курскими евреями и коммунистами (в записи от 2 ноября 1943 года).

 

* Все же сделаем оговорку: в условиях, в которых жили остарбайтеры, — да, бессильны! И даже в условиях еврейского гетто тоже. Но преодолеть режим и условия лагерей для советских военнопленных, не говоря уже о концлагерях, им все же не под силу!

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru