Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2020

№ 4, 2020

№ 3, 2020
№ 2, 2020

№  1, 2020

№ 12, 2019
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Анаит Григорян

На чужой планете

Алексей Герман. Трудно быть богом. — Ленфильм, 2013.

 

Когда бог, спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот, ноги его были в грязи.

Аркадий и Борис Стругацкие,

«Трудно быть богом».

 

Последний фильм Алексея Германа лишь с большой долей условности можно назвать экранизацией научно-фантастической повести братьев Стругацких: «Труд но быть богом» Стругацких и «Трудно быть богом» Германа — два принципиально различных, хотя и сюжетно связанных текста. Неслучайно фильм должен был выйти под другим названием — либо «История...», либо «Хроника арканарской резни». За более чем десять лет работы над картиной режиссер полностью переосмыслил и переписал первоисточник, заново поставив вопросы о природе человека и устройстве человеческого общества. По словам исполнителя главной роли Леонида Ярмольника, «Герман всю жизнь снимал все свои фильмы про одно и то же: про людей, про то, почему они так живут, почему они рвут друг друга на части и почему так важно, у кого есть деньги и власть...»

Время действия в фильме в сравнении с повестью «отодвинуто» из условного высокого средневековья с проблесками зарождающегося Ренессанса в «темные века», в страну, «накрытую одеялом комариных туч, раздираемую оврагами, затопляемую болотами, пораженную лихорадками, морами и зловонным насморком».

Часть экранного времени зритель смотрит на происходящее через объектив скрытой камеры, установленной в налобном украшении дона Руматы (Леонид Ярмольник), оказываясь, таким образом, в роли «наблюдателя» с Земли, сотрудника «Института экспериментальной истории», фактически, «коллегой» персонажа. Эта специфическая точка обзора — отстраненная и в то же время делающая зрителя непосредственным участником событий, — единственное, что оставляет режиссер от жанра научной фантастики. «Это не Земля, это другая планета. Такая же, как Земля...» Арканар Германа — это именно Земля; забитые, серые, физически и душевно изувеченные его жители — люди. В отличие от текста повести, полного философских отступлений и оценочных суждений, текст Германа предельно лаконичен и лишен каких бы то ни было авторских оценок: из двухсотстраничной книги в трехчасовом фильме осталось всего несколько связных фраз; камера равнодушно фиксирует события, не выделяя более или менее значимых для развития сюжета моментов, бесстрастно документирует страдания уродливого, разлагающегося коллективного тела: предельная сгущенность кадра, теснота, почти полное отсутствие воздуха напоминает о картинах Иеронима Босха и о сложном модернистском киноязыке предыдущего фильма Германа («Хрусталев, машину!»), в котором использован аналогичный прием уплотнения кадра, насыщения его массой деталей, превращения в многоплановое живописное полотно. Человечество в изображении Германа предстает гигантским больным животным, ничего не понимающим, в тупом отчаянии раздирающим собственные язвы в надежде унять боль, похожим на мифического зверя Пэха из повести, который в муках, изрыгая черный яд, рождает своего потомка и издыхает. Этот умирающий в процессе порождения самого себя зверь в фильме не упоминается, но его образ представляется одним из ключевых для понимания происходящего на экране.

«...все они почти без исключений были еще не людьми в современном смысле слова, а заготовками, болванками, из которых только кровавые века истории выточат когда-нибудь настоящего гордого и свободного человека». В фильме Германа нет и намека на будущего «гордого и свободного» человека: кинообразы соответствуют своим прототипам лишь именами (в одном случае режиссер изменяет даже слишком «земное» имя героини: возлюбленную дона Руматы Киру зовут в фильме Ари), и будущие «свободные и гордые» люди выглядят такими же серыми, подчеркнуто телесными, грязными, неспособными к связной речи, как основная масса арканарцев. Арата Горбатый (Валентин Голубенко), благородный предводитель крестьянского бунта в повести, становится гораздо менее привлекательным, но при этом — гораздо более правдоподобным грабителем и убийцей, ищущим лишь способ захватить власть в Арканаре; барон Пампа (Юрий Цурило) — практически сэр Джон Фальстаф у Стругацких, в фильме превращается в обаятельного, но жестокого и опасного в своем невежестве человека, сдающего в руки властей лекаря Будаха (Евгений Герчаков) и объясняющего свой поступок только тем, что у лекаря «какое-то собачье имя». Сам Будах, специалист по ядолечению, друг и собеседник дона Руматы, также далек от своего благообразного литературного предшественника: Алексей Герман создает произведение реалистическое, в котором каждый персонаж во всем — дитя своего жестокого века: «не фантастика, а самая обыденная, самая заскорузлая, самая привычная реальность»2.

Фильм очевидно полемизирует с «Андреем Рублевым» Тарковского: если у Тарков-ского ад находит оправдание в высоком искусстве, то у Германа оправдания аду практически нет: робкие ростки искусства и науки безжалостно уничтожаются; художники, которые «создают из глины и камня вторую природу для украшения жизни не знающего красоты народа», оказываются этому народу не нужны, ученых-«грамотеев» топят в нужниках, вешают и обливают помоями с рыбьей чешуей — чтобы птицы с болот слетались на ее блеск и выклевывали «врагам государства» глаза (впрочем, в темных загаженных коридорах королевского дворца вдруг обнаруживается изображенная неизвестным мастером Мадонна с младенцем в духе Лукаса Кранаха Старшего).

Парадоксальным образом этот жуткий, истекающий кровью и нечистотами, зловонный мир с его уродливыми обитателями вызывает у центрального персонажа — ученого с Земли Антона / дона Руматы Эсторского — сострадание в противовес чувствам его литературного прототипа, который уже в начале повести про себя называет арканарцев «просто жрущей и размножающейся протоплазмой», «колонией простейших». Дон Румата в исполнении Ярмольника вообще как будто не способен испытывать ненависть и отвращение и больше похож на терпеливого и спокойного исследователя, играющего роль стороннего наблюдателя, «бога», нежели его более импульсивный прототип: «Разве бог имеет право на какое-нибудь чувство, кроме жалости?» — с сомнением говорит Румата литературный, всеми своими мыслями и поступками давая на этот вопрос отрицательный ответ. Румата Германа и Ярмольника задает и другой вопрос: «Разве бог имеет право быть кем-либо, кроме человека?», отвечает на него утвердительно, и его «Трудно быть богом» превращается в «Трудно быть человеком», — в ситуации, когда ему все уже окончательно понятно — и понятно, что не в его власти что-либо изменить к лучшему. В этой ситуации дон Румата Эсторский ведет себя не как бог, но как бесконечно терпеливый воспитатель в интернате для трудных подростков.

В повести герой регулярно возвращается к мысли о необходимости решительного воздействия на происходящее (что закономерно, поскольку авторов интересует в первую очередь проблема постороннего вмешательства в исторический процесс и его последствия): «Мне не нравится, что мы связали себя по рукам и ногам самой постановкой проблемы. Мне не нравится, что она называется Проблемой Бескровного Воздействия. Потому что в моих условиях это научно обоснованное бездействие...», ищет способ «разрубить сердце спрута», сознательно убивает своих «врагов»: «Вчера я убил дону Окану. <...> И я жалею только о том, что убил без пользы. <...> Люди это или не люди? Что в них человеческого?» Случайная гибель возлюбленной Руматы служит не столько причиной, сколько поводом к массовой резне, которую он устраивает в Арканаре, в то время как убийство Ари в фильме представляется именно причиной нервного срыва, временного помешательства персонажа Ярмольника, даже в полузабытьи повторяющего: «Господи, если ты есть, останови меня». До тех пор, пока разум окончательно не изменяет ему, он не желает применять силу; как только он ее применяет — перестает быть человеком, водружает на голову рогатый шлем и становится жестоким разгневанным божеством — впрочем, столь же жестоким, сколь и несчастным. Сложись все немного иначе, он бы не сорвался, не начал бы убивать, остался бы собой — вот только могло ли сложиться иначе? «Там, где торжествуют серые, всегда... всегда к власти приходят черные, по-другому не бывает», — у Стругацких это «всегда» сказано единожды, Герман повторяет его дважды.

Бунт Руматы в книге — это идеологический бунт против «несправедливо устроенной» действительности, попытка эту действительность радикально изменить; бунт Руматы в фильме — это бессильный, «слишком человеческий» бунт против собственного экзистенциального одиночества, коммуникативной изоляции, в которой оказывается персонаж, когда даже коллеги с Земли представляются безнадежно опустившимися, растворившимися в арканарской реальности. «То, что я с тобой разговариваю, еще не означает, что мы беседуем», — слова, сказанные Руматой дону Рэбе, могут быть применены ко всем его попыткам заговорить с окружающими: в ответ он неизменно получает только невнятное «бу-бу-бу» и «пум-пум».

Румата книжный борется против исторической неизбежности, некоего объективного, безличного зла: «Дон Рэба, дон Рэба! Не высокий, но и не низенький, не толстый и не очень тощий, не слишком густоволос, но и далеко не лыс. В движениях не резок, но и не медлителен, с лицом, которое не запоминается, которое похоже сразу на тысячи лиц»; противник Руматы в фильме — инквизитор, рыцарь Святого Ордена дон Рэба в блестящем исполнении Александра Чутко — предельно индивидуален и представляется даже не столько противником, сколько зловещим двойником персонажа Ярмольника: в какой-то момент у него, как и у страдающего носовыми кровотечениями Руматы, тоже идет носом кровь, он тоже не любит грязи на полу, зато любит белые розы и не прочь при случае невесело пошутить. И пусть в ответ на слова Будаха: «Создатель, если ты есть, сдуй нас как пыль, уничтожь нас или оставь нас в нашем гниении» — Румата произносит: «Сердце мое полно жалости. Я не могу этого сделать», в конце концов он поступает точно так же, как дон Рэба — следует этому «совету» буквально.

Как в первоисточнике, так и в «экранизации» ученый с Земли терпит поражение: в условиях властного террора его методы оказываются неэффективны, он неизбежно утрачивает «человеческое лицо» и прибегает — осознанно или полубессознательно — к тому же террору. У Стругацких Антон, осознав свое совершенное бессилие, возвращается на Землю, у Германа ученый принимает решение навсегда остаться доном Руматой Эсторским: «Я когда-то вышел из дома... и никогда не вернулся». Трактовать это можно по-разному: то ли Румата осознает свою вину за сотворенное и просто не может возвратиться к прежней жизни среди соотечественников, то ли уже не усматривает никакой разницы между землянами и арканарцами, а потому не видит и смысла в возвращении, то ли, что представляется наиболее вероятным, находит в себе силы разглядеть под слоем арканарской грязи людей, принять и полюбить их такими, какие они есть (он ведь и раньше не обманывал себя относительно человеческой природы), и тогда, несмотря на подчеркнуто мрачный видеоряд и многочисленные сцены насилия, финал фильма кажется гораздо более оптимистичным, нежели окончание повести. Заключительные кадры практически целиком заполнены воздухом, светлым небесным пространством и легкой джазовой музыкой, которую Румата, облаченный уже не в доспехи и рогатый шлем, а в обыкновенные свитер и очки, наигрывает на подобии саксофона.

 

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru