Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 9, 2019

№ 8, 2019

№ 7, 2019
№ 6, 2019

№ 5, 2019

№ 4, 2019
№ 3, 2019

№ 2, 2019

№ 1, 2019
№ 12, 2018

№ 11, 2018

№ 10, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Катя Капович

Фамилия

Об авторе | Катя Капович родилась в 1960 году в Молдавии, училась в Кишиневе и в Нижнем Тагиле. Уехала в Израиль в 1990 году, переехала в Америку в 1992-м, живет в Кембридже (Массачусетс). Пишет на двух языках: на русском и с 1997 года на английском. Участник Интернациональных поэтических фестивалей в Москве (2007), Лондоне (2008) и Роттердаме (2010). Замужем за поэтом Филиппом Николаевым, вместе с которым издает журнал англоязычной поэзии Fulcrum. В настоящее время в издательстве “Астрель” готовится к выходу книга “Вдвоем веселее”. Последняя публикация в “Знамени” — рассказ “Контрабандистка” (№ 5 за 2010 год).

 

 

Катя Капович

Фамилия

рассказ

— Он вполне может остановиться у меня! — говорила младшая, Галочка, которая жила в Нью-Йорке.

У нее был сильный американский акцент.

— У меня ему будет лучше! Рядом озеро, парк, он будет гулять — настаивала старшая, Саша.

Он остановился у старшей: озеро, парк. Худой, загоревший на непонятно каком солнце — прилетел он из Москвы в середине апреля — отец с ходу вручил ей привезенные для внучки раскоряжистые русские санки и со знанием дела стал протискиваться к выходу. Бесколесный чемодан в руке, на груди веревки айпода, он и слышать не хотел ни про какое такси. И настоял, и они долго добирались — сначала автобусом, потом на метро, потом пересели на троллейбус и прибыли домой к полуночи.

По такому случаю она хотела разбудить своих.

— Утро вечера мудренее... — сказал он и, чмокнув ее в щеку, пошел спать.

Было утро, чистое с бледным румянцем на выпуклой воде. Они ходили вокруг озера, и он все хвалил. Природу, чистоту, то, как лежат в специальных ящиках полиэтиленовые пакеты для собачьих экскрементов. А вот у них... Да, впрочем, что там говорить, к чему сравнивать. Совсем другая жизнь. Живи и радуйся.

В четыре часа под окнами зафырчал желтый школьный автобус. Водитель просигналил. Еще минута... Дженни прошла по двору, волоча за собой по асфальту сумку, как упирающегося щенка на поводке.

— Ну вот, наконец!

Саша вышла на порог и объяснила ей, что тот голос, в телефоне, это и есть дедушка Даниил.

— Вот санки, вот сережки — у тебя уши-то проколоты? — Спрашивал он, перебивая дочь.

— Что это “уши проколоты”? — удивлялась Дженни.

Он удрученно посмотрел на Сашу:

— Она что у тебя, не знает русского?

— Папа, она же в Америке родилась, здесь по-русски не говорят!

— А где на нем сейчас говорят? — развел он руками.

 

Жизнь закрутилась. С утра гудела кофемолка, он варил в кастрюльке кофе и разливал его в чашки. В ушах его были наушники, он слушал Малера, иногда начинал отбивать такт ногой, и, перекрикивая музыку, говорил Саше:

— Надо купить джезву! Ты мне только скажи, где она продается, — я съезжу!

— Чем тебя не устраивает кофейная машина? — кричала в ответ Саша.

Он вынимал один наушник, делал поучительное лицо:

— Тем, что кофейная машина делает дрек, а я делаю кофе. И объясни ты мне наконец, почему нет сахара!

— О Господи, да куплю я, куплю!

— Я и сам могу купить! Но его ведь его и раньше не было!

— Папа, мы не употребляем сахар!

— Разумеется, не употребляете — его же нет!

 

С внучкой он разговаривал так же, как с дочерью в детстве.

— Дедушка, как дела? — спрашивала Дженни, бросая сумку под стол.

Он старательно поднимал сумку, ставил в угол за плохое поведение:

— Дела, Женечка, у прокурора, у нас же — делишки! А у тебя как?

Внучка вертела головой, по-американски вращала глазами, спрашивала у матери, что такое дедушка говорит. Саша объясняла, что у дедушки такая присказка, что надо быть терпеливой, проводить с ним время, он тебе почитает книжку, он так всегда мечтал увидеть тебя, и вот он здесь. Дженни неохотно шла проводить с дедушкой время, быть терпеливой, слушать книжки. В сказках Пушкина она не понимала половины слов, крокодила Гену называла динозавром. Ладно, он прочитал ей “Мишкину Кашу”. Дженни возмутилась: как это мама могла уехать куда-то, оставить мальчиков одних.

На этом он сломался, пошел звонить Галочке в Нью-Йорк:

— Она спросила меня, почему соседи не вызвали полицию! Что она говорит?

 

Старшая Саша всегда ждала его возвращений. Ждала в детстве, когда он уезжал в командировки, потом в юности, когда родители развелись. Потом ждала, когда он сидел в тюрьме, в лагере, и вот уже здесь, в Америке, тоже ждала, когда он приедет. Он приехал, и ожидание приехало с ним, прилетело в одном самолете. И через пятнадцать лет все повторилось: его беготня с ракеткой, готовка борща, нарезание бутербродов, отбивающая такт нога. Она умоляла его вынуть наушники хоть за обедом. Он вынимал, но музыка продолжала играть на кухонном столе, рядом с тарелкой.

Поев, он собирал со стола крошки, старательно отправлял их в рот:

— Как у вас все-таки хорошо, ребята! — говорил он ей и мужу. — Живете в нормальной стране. Только бы вот вы нашли какую-нибудь работенку, очень уж вы бедствуете. И Сашка все время курит, как паровоз! Вместо того чтобы курить, лучше бы музыку слушала. У нас в тюрьме не давали, так я сам чуть не закурил!

 

У нее не было времени на его просьбы. Главная из них — повидаться с сестрой.

Саша практически не знала той во взрослом возрасте. Один раз они встретились, когда Галочка с матерью только прибыла в Америку. Поселились они в русском Бруклине. Саша поехала повидаться. Пришлось заново знакомиться. Галочке было шестнадцать, она вежливенько говорила Саше “вы”. Старшая помогла ей с уроками, попила чай, и поехала назад, в свой Бостон.

Теперь Галочке было тридцать, она работала медсестрой, собиралась замуж. Как время бежит, как улетают годы!

— А кто жених? — спрашивала Саша у отца.

— Хороший парень! И надо же — грек! — кричал он, перекрикивая свою музыку. — И Галочка очень славная девочка! Только жаль мне, что она забросила скрипку. Это все моя вина!

Его вина заключалась в том, что он сидел в тюрьме в важное время, когда Галочка росла и занималась музыкой. Если б не он, она бы сейчас была выдающейся музыкантшей. У нее был абсолютный слух, как и у Саши.

— Да, разбросала жизнь нашу семью, а мне бы так хотелось, чтоб вы дружили! — вздыхал он и снова показывал Саше фотографию красивой блондинки. — Сделай попытку, ну что тебе стоит? Ведь не чужие!

Наконец уговорил, и они поехали вместе в Нью-Йорк. В дороге он читал Довлатова, смеялся, будя Сашу. На остановке зашли в “Макдоналдс”. Она видела, как он жует, медленно перетирая во рту нежесткую котлету. Зубы у него стали шататься после лагерей.

— Папа, надо пойти к зубному врачу! У нас это сделают за один месяц!

— Есть зубы — есть проблемы, нет зубов — нет проблем, — отвечал он и снова утыкался в книгу.

 

Саша Галочку опять не узнала. “Красивая, высокая с серыми глазами”, — говорил ей отец в автобусе, как будто они ехали не в Нью-Йорк, а в Нижневартовск. Половина манхэттенских девушек были красивыми, высокими, с серыми глазами. Но когда Галочка заговорила, зажестикулировала, Саша сразу увидела в ней его черты: характерное всплескиванье рук, летучую улыбку — один угол рта вверх, другой вниз.

— Вау, папочка, такой же, совсем не изменился! — кричала сестра, целуя его. — Ой, только что на тебе за курточка? Это тебе еще в тюрьме выдали? Я вот тебе куплю...

— А что такое? Купил на рынке — разве плохо? Да черт с ней! Ты смотри лучше, кого я тебе привез!

Он подозвал странно заробевшую при виде взрослой младшей сестры Сашу.

Галочка бросилась их обнимать:

— Ой, Дженничка! Сашка! Какие вы молодцы, что приехали! Вау, вот сюрприз!

 

Был для них подарок, изумивший обеих сестер. На фотографии они, его девочки, держась за руки, стояли на фоне колышущейся виноградной лозы. Саше — двадцать два, Галочке — десять. Галочка залепетала: “Ой, это же у нас дома, на балконе! Дядя Фима снимал!”

— Точно, Фима! Ты помнишь Фиму-фотографа? — кричал он Саше. — Я, старый дурак, и забыл!

Саша вспомнила. Они в тот день ели вишню, ловко стреляя косточками в дерево за балконом. И Галочку научили. Мать Галочки вышла к ним, сердясь, забрала Галочку мыть руки, заниматься музыкой. Они сидели вдвоем, доели вишню, лениво смотрели, как бежит по пустырю облезлая собака. Разморенный солнцем и Галочкиным пиликаньем, он клевал носом. Вдруг поморщился: “Вот дуреха! Там же “ре” нужно, а она в “ми-бемоль” полезла!”

 

После тюрьмы жена оставила его, и он переехал к старшей дочери. Внес раскладушку, чемодан, а там пластинки, пластинки. Так под музыку и жили, она — в гостиной на диване, он — в спальне на своей раскладушке. Он привел Галочку в гости. Стала она высокой, модненько одетой девочкой с его глазами и ртом, и с захлебывающейся, как у матери, певучей речью. Перед уходом — отец всегда отвозил ее обратно — он попросил Сашу дать Галочке почитать что-нибудь серьезное. Саша подумала и дала ей “Один день Ивана Денисовича”. Галочка книжку взяла и через пару недель вернула в самодельной школьной обертке: “Вот начала, а дочитать не смогла! Может быть, есть что-то не такое грустненькое?”

Дженни в Галочку сразу влюбилась. Как не влюбиться? Они играли на ковре в Барби. Надели на Барби резиновые сапожки, пальто, повесили на руку розовую сумочку. Барби пошла на работу в госпиталь. Дженни рассадила больных слоников, медвежат. Они лечили зверей, он сидел на диване, все вокруг хвалил: квартиру, обстановку, чистоту.

Галочка кивала:

— Да, да, папочка, мы тоже очень ей довольны! Районом тоже! Магазинами русскими...

Она спохватилась:

— Ну я даю! Так у меня же русский торт, только я такой резать не умею! Это кто-то может?

Саша покачала головой. Отец уже был весь внимание, с треском потер сухие ладони:

— Было бы что резать! Или хотя бы кого!

 

— Она — тоже наша фамилия! — радовалась Дженни, когда Галочка пошла за тортом.

— Скоро у нее будет другая фамилия! — сказал он. — Когда Галочка выйдет замуж, у нее будет фамилия...

Тут он забыл фамилию грека. Стал вспоминать, прищелкивая пальцами:

— Ну как же его? Что-то такое на “л”!

Дженни расстроилась:

— Она не будет наша фамилия?

Он посмотрел на дочь, недоумевая, вскидывая брови, разводя руками.

— Она всегда будет нашей семьей, — успокоила ее Саша.

 

Галочка принесла коробку с “Киевским” и куда-то снова побежала. Они ждали, прислушиваясь к ее голосу за стеной. С кем-то она говорила по телефону. Вышла она к ним в мини-юбке и декольтированной кофточке. Белые волосы распущены, в ушах золотые сережки с рубинчиками, которые он ей привез из Москвы.

— Все в порядке? — спросил отец.

— Да, конечно, конечно! Все в порядке, папочка!

Она съездит на “парти”, повидается и быстренько вернется обратно.

Дженни очень расстроилась. Она не хотела, чтобы Галочка оставляла их, куда-то ехала. Она не ляжет спать, будет ждать.

— Конечно, конечно! — пропела Галочка. — Я же скоро вернусь, здесь близко! А вы ешьте торт! Я все равно его не буду!

 

— Я так рад, что вы подружились, — говорил ей отец, когда дверь за Галочкой закрылась. — Ты понимаешь, какая девочка! Я ей на свадьбу привез тыщу долларов — она отказывается брать! Сама же на меня тратится почем зря, айпод вот этот — это ж она прислала, он же, наверное, кучу денег стоит! Уговори ее, а! Ты же старшая, может, она хоть тебя послушается? Я же не отрываю от себя последнее. У меня все есть: жилье, еда, льготный абонемент в концерты. Леонид Григорьич устроил... Ты помнишь его?

Тут он всплеснул руками:

— Какой же я болван! Леонидас фамилия ее грека! По ассоциации же и вспомнил!

 

Дженни в ожидании Галочки заснула на ковре. Саша переложила ее на кровать, собрала с пола игрушки, легла рядом с дочерью. Отец в углу на надувном матрасе, укрываясь одеялом с головой, — тюремная привычка — прокричал им спокойной ночи.

Она прислушивалась к мягкому дыханию дочери, думая о том, что вот она от его денег никогда не отказывается. Вечно в долгах. И ни разу ему ничего не прислала, даже фотографии.

Такая вокруг стояла тишина, белели свежеокрашенные стены. А музыка в наушниках все играла.

 

Утром, невзирая на Галочкин запрет мыть посуду руками, он все равно помыл. Галочка, бодрая, в махровом халатике после душа — вчера она вернулась, когда все уже спали — подала бутерброды, поставила на стол сервизные чашки. И, как и вчера, от нее исходил этот легкий сквознячок, будто в душной комнате открыли форточку.

— Куда ты так рано? — кричал он.

— На работу, папочка! Ключи там, на тумбочке!

— Ты бы доела!

— Да, да, конечно, я с собой, по дороге доем! Так мы встретимся в два?

 

Они доели бутерброды. Саша тяжело поднялась, составила тарелки в моечную машину, прикрикнула на дочь, чтобы та причесалась.

Он уже открывал карту.

— Нам сюда, потом сюда. После музея они встретятся с Галочкой и Николасом вот здесь.

Его палец, как такой путешественник, который никогда не теряется в незнакомом месте, быстро чертил их маршрут.

 

За три часа в музее он ни разу не присел. Бродил от картины к картине, загнал своих спутников вконец. Потом еще была выставка Ван Гога, куда продавали отдельные билеты. “Какие ваши все-таки молодцы! Собрали и привезли со всего мира!”

Он подозвал ее к известному автопортрету:

— Я читал где-то, что это он не сам себе отрезал ухо! Это ему другой художник отрубил... Вроде бы, по пьяни!

Он забыл, какой:

— Потом скажу, когда перестану об этом думать. Вот так вылетает из головы, а потом вдруг само — раз и вернулось! Что поделаешь, возраст! Но меня, Сашка, честно говоря, гораздо больше беспокоит твое здоровье. Ты бы занялась собой, ей Богу!

— При чем здесь я?

— А при том, что я худого не присоветую. Займись здоровьем!

— Я занята другим!

Он принял героическую позу:

— Целыми днями ты сидишь, уставясь в стенку. Я бы тоже был занят! Это требует серьезного напряжения! Но когда мы наконец сделаем те несколько дел, о которых я прошу уже годы? “Кармину Бурану” ты мне обещала записать два года назад!

— Папа, он же фашист!

Отца невозможно было взять голыми руками:

— Ну хорошо, понимаю, он — фашист! А джезва — тоже фашистка?

— Джезва — турка, турки были коллаборационистами...

Нет, слишком далеко. Даже в остроумии он все равно был быстрее ее.

 

Галочка и ее жених уже поджидали их у ресторана. Оба стройные, нарядные — он в белом костюме, в цветной рубашке, она в розовом платье с вьющимся воротником — они стояли в подвальной арке, похожие на два цветка в прозрачном кувшине.

Все долго целовались, впопыхах попадая то в нос, то в губы. Грек был красивым загорелым парнем, с детской ямочкой на левой щеке и очень ровными белыми зубами.

— Даниил! Вы едите морские продукты? — кричал он, тыча пальцем в меню.

Отцу перевели. Он развеселился:

— Скажи ему, что я ем все, что ползает, кроме танков, все, что плавает, кроме подводных лодок, и все, что летает, кроме самолетов.

Опять перевели. Жених, вежливо посмеявшись, закричал:

— Аппетит! Корошая аппетит!

— И скажи ему, что я не глухой! — добавил отец, показывая пальцем на уши.

 

Он всех так сорганизовал, что все были при деле. Справа Саша переводила его жениху, слева Галочка — жениха ему.

Им принесли рыбу, осьминогов и какую-то огромную клешню, похожую на запеченную варежку. Отец уже любопытствовал насчет сладкого.

— Сашка, она знает, что я сладкоежка! Вот, кстати, про сладкое, был у нас в тюрьме такой случай... — Он потребовал, чтобы переводили Николасу и Дженни тоже. — Сидим как-то вечером, достали, у кого что было. А в тот день как раз привели новенького... Был он цековский, но, видно, бывали и среди них порядочные люди. В общем, поел он с нами, а потом говорит: “Вот бы сейчас закусить это дело чем-нибудь сладеньким!”. И тут я вспоминаю, что мне Сашка на свидание как раз притащила полкило халвы. Помнишь? Ну вот. Нагибаюсь и вытаскиваю из-под нар пакет. Новенький, конечно, обалдел: “Да у вас тут, говорит, лучше, чем в нашей столовой”.

Он рассмеялся, и за ним рассмеялись все. И Дженни тоже, хотя и не понимала ничего. Но дедушка Даниил был такой смешной, такой хороший, беззубый и смешной!

 

Им нужно было уезжать, но он хоть краем глаза хотел посмотреть Манхэттен.

Было душно. Листья платанов висели, как лопухи после жаркого лета. Дженни не поспевала. Саша тянула ее за руку, волнуясь за его сердце. А он все хвалил какие-то дентикулы и аркбутаны, и кричал им назад, несясь впереди:

— В России они все-таки не понимают, говорят: ихняя, то есть ваша, архитектура давит. Ты ему переводи, Сашка, это важно, чтобы он понял, от какого быдла вы удрали! Вот привез меня к себе один клиент, показывает какую-то итальянскую балясину, которую он притащил оттуда. Построй мне, говорит, к ней дом и еще таких поставь! А она же балконная! Вот что давит — убожество, безграмотность! А то, что они высокие, совершенно не давит, вообще не чувствуется!

Она перевела. Николас улыбнулся. Улыбка у него была солнечная, как амфитеатр.

 

Так, гуляя, дошли до станции, отыскали автобус. Галочка, запихав ему в сумку какой-то пакет, подбежала, чтобы успеть расцеловать сестру, племянницу. По ошибке расцеловала и жениха. Смеясь, повторила шутку. Отец же всегда прощался быстро.

— Чем отличается англичанин от еврея. Тем, что англичанин уходит не прощаясь, еврей же долго прощается и никогда уходит! Ну вот, давай, доченька, не забывай старика-отца!

Галочка закивала:

— Что ты, папочка! Как я могу тебя “забывать”?

— Американка, американка, — говорил он, входя в автобус и жестами, в стекло, показывая Галочке, чтобы шли, не ждали, пока тронутся.

Те послушались, помахали на прощанье, Галочка послала воздушный поцелуй:

— Бай, папочка!

— Бай-бай!

 

Три задних сиденья пустовали. Пусть Дженни смотрит свои “говорящие головы”, раз ей интересно! Ах, как повезло, все вместе сели — как замечательно! И снова он читал Довлатова и смеялся на весь автобус, так что на него оглядывались. Потом спохватился, вытащил наушники:

— Что это она мне тут понасовала такое, я ж даже не посмотрел...

Выложив из сумки на колени сверток, цветной, блестящий, бесповоротно круглый, он стал искать в кармане очки. Не нашел, отругал себя:

— Видно, забыл их в ресторане. Ничего, Галочка перешлет... Где-то же, наверное, эта штука открывается...

— Да разорви! Ведь бумага! — буркнула Саша раздраженно.

— Нет, подожди!

Ища незаметный кусочек скотча, которым все было так глухо заклеено, он водил и водил по свертку острожной рукой. Что-то нашел, бережно отлепил и, чтобы ничего не повредить, стал отворачивать — верхний блестящий лист, за ним розовый, голубой, потом еще салатного цвета. “Во дает, во наворотила!” Лицо завороженное, как у ребенка, открывающего новогодний подарок. Наконец открыл — и вынул. Медную джезву.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru