Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018
№ 8, 2018

№ 7, 2018

№ 6, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Сергей Пагын

Спасительный каштан

Об авторе | Сергей Анатольевич Пагын родился 30 марта 1969 года в молдавском городе Единцы в семье служащих. Окончил филологический факультет Бельцкого пединститута. Работал в районной газете — сначала в качестве корректора, а затем заведующим отделом писем. Был редактором литературной страницы. Некоторое время трудился сапожником и торговым агентом. С 2000 года является главным редактором регионального периодического издания “Норд-инфо”. Автор трех книг стихов — “Обретения” (2002), “Прогулка в ноябре” (2005) и “Сверчок в радиоприемнике” (2008). Живет в городе Единцы (Молдова).

 

 

Сергей Пагын

Спасительный каштан

* * *

Во времени всё больше вещества,
оно густеет, принимает формы
окна ночного, ветки, рукава
висящей куртки,
бабушкиной торбы

с пучками трав от хворей и от ран…
И вот однажды в нежилом тумане
ты обретёшь спасительный каштан,
невесть откуда взявшийся в кармане.

И если что-то липы гнёт окрест —
прозрачное и жгучее, как солнце, —
так это ветер из нездешних мест,
так это вечность над тобой несётся.

* * *

Память — словно старуха, выжившая из ума,
или развеет прахом, или снесёт в чулан
всё, что считал я главным…Заштопанная сума,
в бледный цветочек узел, оттянутый вниз карман

сохранят лишь безделицу: колёсико от часов,
коготь птичий, железку с пружиной в ней,
маковую головку, ржавый дверной засов,
сморщенный тёрна плод, рассыпавшийся репей.

Гаснут беда и нежность…Стынет любви ожог…
Но во мне проступают, будто из-под воды,
крошечный вызов смерти, тоненький голосок —
птичий коготь,
чешуйка сияющая слюды...

* * *

Владимиру Мялину

Вот наши вещи:
ржавая юла,
ведро в углу,
истёртая метла,
газеты ком у приоткрытой печки…
Давай о них неспешно говорить,
по пыльной клети памяти ходить,
с трудом затеплив вековую свечку.

Ведь если есть на свете бог вещей,
источенных простых карандашей
в пеналах детства, сморщенной гнилушки,
отчаянно мерцающей во тьме,
он к нам щедрей и ласковей к зиме,
к зиме — блажной он подобревший Плюшкин.

Всё, что копил,
теперь он дарит впрок,
его мышиный слышишь голосок
среди ночей — приветный ли, прощальный…
И рай, тебе завещанный, с тобой —
соломенный, ветошный, пуховой,
шкатулочный,
стеклянный,
музыкальный.

* * *

Моя душа пустячное любила:
в продольных трещинках хозяйственное мыло,
оставленное кем-то на полу,
на верстаке светящуюся стружку,
щербатую, надтреснутую кружку
с чаинками, прилипшими ко дну.

Родство ли это, давнее желанье,
чтоб в замкнутой глубинке мирозданья,
где снег стоит, как в стылой бане дым,
и день проходит меж ночами боком,
предельно личным, милосердным Богом
я так же был замечен и любим?

У бабушки

Не припомню толком иконы той:
Иисус... и голубь... реки волна...
Пахла старость кукурузной крупой,
за окном в саду стояла зима.
Снегопад качался и кот мурчал,
дверцу в сон открыв золотым ключом,
и с иконы голубь слетал... слетал
на больное бабушкино плечо.

* * *

...И всё-таки воде необходимо,
чтоб человек, почти прошедший мимо,
над ней склонился, выдохнул:
люблю...
Чтоб на озёрном выгнутом краю
провёл ладонью по траве незрячей,
заметив после как при слове “Бог”
рябится небо вдоль и поперёк
и в терем превращается прозрачный.

* * *

Однажды подумаешь ночью бессонной
о том, что невидимый Бог —
сияющий мальчик, счастливый, огромный,
вложивший тебя в коробок,

чтоб ночью до снов, что лебяжьего пуха
белее и легче, ты в нём
цикадою цыкал у Божьего уха,
светился у глаз светляком,

чтоб утром, дитём златокудрым забытый
под тяжкой подушкой небес,
шуршал в коробке перекошенном быта
без света и музыки без.

Спящие у окна

Они лежат на уровне окна,
их лбы любовно гладит тишина,
придя травой и садом обнажённым…
Покоя холодящего полны
их медленные старческие сны,
и в свете утра лица отрешённы.

Ни ставня скрип, ни рокот пустоты
не потревожат пожилой четы
в её прошитом сквозняками доме.
Белеют блюдце с чашкой на столе.
Родная персть покоится в земле,
спит поле сорняковое — в проёме.

* * *

Ничего не будет за порогом —
только озарённая дорога,
ввечеру омытая дождём,
да закат холодный и далёкий…
И всё смотришь напоследок с койки
ты в дверной незыблемый проём.

И полынь ползёт к твоей постели,
пахнет пылью и овражной прелью,
и цветёт багульник в полумгле…
В тишине распахнутой и волглой
ты и сам становишься дорогой
с дождевой водою в колее.

* * *

Квёлый воздух моего захолустья,
беглый почерк над деревьями дыма.
Вот и дней зимы — многогрустье,
вот и сны мои дождливые — мимо.

Пахнет хлебом и горелой щетиной —
верно, борова палят по соседству,
чтобы в праздник пожевать свеженины.
Всё знакомо… Как обычно… Как в детстве.

И подумаешь: открытия, бойня
революций, крах великих империй —
чтоб я снежной колеёю сегодня
пёр дрова колоть к бабе Вере.

Потеплело… В небе чуть запотевшем
рек вороньих шелестенье и бремя.
И качнулось тихим снегом пошедшим
вертикальное, Господнее время.

* * *

И только нежность проскользнёт сюда,
где в козьей лунке знобкая вода
вдруг вспыхнула под облаком закатным,
где верещит отчаянно сверчок,
и змейкой вьётся тёмный холодок
лишь в пальцах листик помусолишь мятный.

И ты стоишь, оставив за спиной
всю жизнь свою, весь бедный опыт свой,
и будит поля голого безбрежность
не смутный страх, не долгую тоску —
к багряной лунке, к мятному листку
последнюю пронзительную нежность.

* * *

Где портной,
где сапожник весёлый?
Стёрлось злато с крыльца, королевич.
Пахнет жизнь огуречным рассолом,
словно пальцы мадам Собакевич.

И приснятся — лачуги, задворки,
где зовут нас с дощатых крылечек
наши души, как жёны-растрёпки,
в беспросветный и ветреный вечер.

 

* * *

Замиранье.
Тайна.
Субботний вечер.
В пустотелой тыкве горит свеча,
освещая сына лицо и плечи.
А потом он улицей мчит, рыча,

с головою тыквенной невесёлой —
треугольный взгляд, золотой ощер…
В темноте прозрачной,
живой,
сверчковой
он кота стращает, что к ночи сер,

да детей соседских…
Их визг и радость,
убеганье в стрёкот, в бурьянный прах,
убыванье лета,
и страх, и сладость,
голова, мерцающая в руках.

* * *

В лицо дохнут травою сохлой
дворы окраины…
Скользить
за злой иглой чертополоха
начнёт растрёпанная нить
моей души,
уже без страха
сшивая крепко дальний лес,
кривого пугала рубаху
и свет восторженный небес.

 

г. Единцы, Молдова



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru