Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 2, 2020

№  1, 2020

№ 12, 2019
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Ирина Евса

«ни знаменья в небе, ни знака…»

Об авторе | Ирина Александровна Евса родилась 15 октября 1956 года в Харькове. В 1987 году окончила в Москве Литературный институт им. А.М. Горького. С 1978 года — член Национального союза писателей Украины. Лауреат премии Международного фонда памяти Б. Чичибабина, премии “Народное признание”, лауреат конкурса “Литературный герой”, лауреат премии журнала “Звезда” . За книгу стихотворений “Трофейный пейзаж” награждена Международной литературной премией имени Великого князя Юрия Долгорукого. Живет в Харькове.

 

Ирина Евса

“ни знаменья в небе, ни знака...”

* * *

Я за тебя спокойна: ты-то уж точно там,
где не достанут хвори. Рай — это вечный бонус,
яркий рисунок детский: некто, прильнув к цветам,
спит, — голова, как репа с грядки, а тело — конус.

Ты на меня оттуда часто глядишь в просвет
меж облаками синий, думая: “Вот дурёха.
Как мы над ней ни бились в детстве, а толку нет:
даже теперь не знает, что хорошо, что плохо”.

“Брось, — говорю, — и там ты линию гнёшь свою.
Я со стола рукою всё ж не сметаю крошек,
чисто посуду мою и ничего не бью:
видишь, цела покуда чашка твоя в горошек.

Я утепляю окна к снежному декабрю,
не выбегаю, здравым смыслом руководима,
в лютый мороз без шапки. Ну, извини, курю.
Впрочем, и ты пускала в небо колечки дыма.

Нынче же, рыжей пчёлкой над цветником жужжа
В хоре иных крылатых, служишь Творцу ретиво.
А вечерами смотришь с горнего этажа
все мои мелодрамы, триллеры, детективы.

…Я на глупцов не трачу времени. Я ловцов
радости мимолётной не привечаю в доме.
Ты же сама учила: надо держать лицо.
Вот и держу, аж сводит судорогой ладони”.

* * *

потому что не топят, а стужа — всерьёз…
потому что серпами командует молот…

потому, что везущая хворосту воз
не случилась, а воздух ознобом исколот…

потому что затейливо врёт депутат,
как паук, охраняя свои антресоли…

потому что низы выбирают диктат,
до отвалу наевшись дарованной воли…

потому что в снегу крестовина окна…
потому что ни знаменья в небе, ни знака…

потому к Марине — туда, где она, —
опоздало навеки “прости” Пастернака…

потому что посуда не мыта три дня…
потому что воротит от пива и пиццы…
потому что дружки, позабыв про меня,

намывают свои золотые крупицы…
потому что и лучший, кто пас да не спас,
к теплокровному краю направил ветрила…

потому что и боли исчерпан запас,
и темно, и не топят, как я говорила…

* * *

Родителям

…А всё ж приодеты и наконец-то сыты
в практичной стране, где каждый десятый рыж.
И есть у кого отныне искать защиты.
И можно поехать (страшно сказать!) в Париж.

Но только представлю их на какой-то штрассе,
сутулых, седых… За спинами рюкзачки.
Затравленный взгляд, присущий гонимой расе.
Мигающим светом вспугнутые зрачки.

И всюду гирлянды, звёздочки…Справа, слева —
рождественский шопинг, бойкая суета,
а эти застыли, словно Адам и Ева,
которым Господь в эдем приоткрыл врата.

Скорей отщепенцы — нежели неофиты —
привыкшие вёрсты одолевать пешком.
Скорей простачки, чем хваты… Но сыты, сыты!
Небесное сито синим сквозит снежком.

И можно с толпой совпасть на правах законных,
и выбросить туфли, чтоб не чинить каблук,
и в гости позвать каких-никаких знакомых…
И можно всплакнуть при всех, если режешь лук.

* * *

Говорил же мой дядя, носитель славянской души:
“Стань училкою в школе.
А дурацких стишков, мол, готов рассказать тебе поле, —
Будь добра, не пиши”.

Но с берёзками томик я шпарить могла назубок.
Бормотала, бубнила.
На корявые строки, пыхтя, изводила чернила —
выпекала лубок.

И такой, как в тринадцать, я славы не знала потом
Ни в чужом и ни в отчем.
Пальцы веером, дыбом власы — вдохновение, в общем.
А уж сколько понтов!

Вот начни с Ломоносова или с Державина я, —
и, глядишь, дядя Коля,

человеком бы стала, разболтанных неучей школя, —
долг, заботы, семья.

Но сломалась на малом: готов рассказать тебе поле.

На закате

Народ разбредается. Море играет в молчанку.

Заезжий водила на камне оставил мочалку
и белый обмылок, — мол, свет не без добрых людей…

Предвечный художник рисует своих лебедей,
слонов и жирафов. Топлёное небо. Сангина.

Славист иноземный в шезлонге читает Сапгира;
то бровью собольей поводит, то лыбится гот.
— А Блока слабо ли? — Ja, ja, — отвечает, — вот, вот!

И, кажется, дразнит: “Ну что вы! Да в этом ли горе?”
…В итоге сойдёмся на вязком яичном ликёре
(немецкое качество!) и украинском борще,
утратив надежду, что можно сойтись вообще.

В сердцах отмахнусь, как в трактире от мухи липучей.
Уж лучше, приятель, на этот зверинец летучий
глазеть зачарованно, головы в небо задрав, —
тут спор неуместен: жираф, он и в Кёльне — жираф.

Так нет же, талдычит о русских корнях декаданса,
мол, Белый чудил, Мандельштам на дурняк объедался
пирожными... Баржа отходит, огнями дрожа…
И нет для реванша ни гонора, ни куража.

Нахохлился. Скоро: “Карету мне, — крикнет, — карету!”
С опаской глядит на шестую мою сигарету,
глядит с омерзеньем на косточки вишен в песке.
Опасная жилка пульсирует в левом виске.

И надо б загладить пустую размолвку на пляже.
Но слово буксует, а мысль, заблудившись в пейзаже,
обмякла и сникла, как вялая эта волна,
что даже обмылок не в силах слизать с валуна.

Памяти коктебельской “зелёнки”

Вернуться мошкой, мелкой сошкой на холм шиповниковый, где
висят растянутой гармошкой ступени от плато к воде.

Там на любые неполадки ответом — кружка да ушат.
Там две линялые палатки в ночи цикадами шуршат.

В одной торчит живым протестом мучитель струн, обидчик нот,
в другой воюет с бледным текстом создатель пауз и длиннот.

И мигом, — только просвисти ты, что есть вино и пастила, —
все гомосеки, трансвеститы и просто голые тела

рванут наверх, как стайка блазней, как подтверждение, верней,
того, что жизнь разнообразней привычных сведений о ней…

Там, уподобившись обломку тысячелетних горных сот,
на красных водорослей ломку глядишь с непуганых высот.

И никакого, блин, модема в пейзаж не втиснул телеком.
Лишь чайник, чёрный, как Мандела, плюётся белым кипятком.

* * *

Одна сгорела в собственной квартире,
уснув с привычной “примою” в руке.
А две других навеки укатили
в Германию без слёз и налегке.

Один сбежал сражаться за свободу
в чужой стране, озлившись на свою.
Другой сказал: “Вернусь”. И — канул в воду.
А третий — просто в новую семью.

И никаких осмысленных реалий
уже ни в этой жизни и ни в той,
где, как в тупом ментовском сериале,
я — и ответчик, я — и понятой.

Остолбенев, покуда занят делом
увенчанный погонами авгур,
гляжу на обозначенные мелом
пустующие контуры фигур.

Так в брошенной жильцами коммуналке
оставшийся находит дурачок
то ручку от резиновой скакалки,
то временем прогрызенный сачок.

…Одна курить любила в этом кресле.
Другой — читать на этом вот ковре.
Давным-давно. Ещё без всяких “если”.
Без точных дат, меж коими — тире.

* * *

Вместе с тучей дождь отступал к Отузам.
В летней кухне чайник урчал на плитке.
Как ночные контрабандисты с грузом,
по садовым тропам ползли улитки.

Златоглазка билась у лампы, лиха
не предвидя в грозной чреде событий.
но уже брюхатая паучиха
к ней спускалась на инфернальной нити.

Что-то сверху шлёпалось. Что-то шало
с мокрой ветки вспархивало, дичая.
Что-то, как Шушара, внизу шуршало,
раздвигая заросли молочая.

Словно детский страх, что дремал в подкорке
(просыпалась ночью, и сердце — в пятки),
скорлупу проклюнул, ища подкормки,
сквозняком озноба казня лопатки.

И уже, ревя, не помчишься к маме…
Но из дома вышла во двор соседка.
“Хорошо, — я думала, — что меж нами
не забор (по Фросту), а эта сетка,

вдоль которой, внука браня, зевая,
человек бредёт запереть калитку,
шаг за шагом душу мою сшивая
с явью, так сказать, на живую нитку”.

Харьков

 



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru