Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 11, 2019

№ 10, 2019

№ 9, 2019
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Михаил Айзенберг

Посмотри, какой убыток

Об авторе | Михаил Айзенберг — постоянный автор “Знамени”. Предыдущая публикация в № 5, 2008 год. Лауреат премии журнала “Знамя” за 2001 год и премии Андрея Белого за 2003 год.

 

Михаил Айзенберг

Посмотри, какой убыток

* * *

Как облакам высоким
не радовать, пока
не Шилов, не Посохин
рисуют облака.

Уже Москву и Питер
на мельницу свезли.
А дальше увезите
на самый край земли.

В архиве снежной пыли
утонут города,
но засияют шпили,
как будто изо льда.

В бескрайней чёрной раме
надёжно от беды
упрятаны в спецхране
для вечной мерзлоты.

* * *

Город стал пятном на карте,
но сегодня — ни в какую.
Надевает на закате
словно шкурку дорогую.

Стенка не идёт на стенку.
Тень ведёт одна другую
к удалённому оттенку.
Жаль, не шкурами торгую.

Понимающий в пушнине
на прицеле город держит.
Освежует, душу вынет,
ручку правую потешит.

* * *

Посмотри, какой убыток:
набросали чёрных ниток,
накидали дымных шашек, —
дым сегодня не рассеется.
Кто теперь признает наших
и в одном мешке поселится?

Птицам выдали секрет,
воробью и жаворонку:
наших не было и нет.
Пыль стеклянная вдогонку.
Как же так?
А ты, мой свет?

Двойник

1

Двойнику на полдороги
путь укажет палиндром.
Пусть земля одна из многих,
отплати и ей добром.

Подари ей мелких денег, —
вдруг обучится скорей
в воскресенье быть добрей,
чуть живее — в понедельник.

И чужая сторона
не покажется спросонья
как равнина из окна —
шкура мёртвая бизонья.
До последнего видна.

Как на пляже между делом,
между птичьего говна
на песке заледенелом
умирая, загорая,
мелкой денежкой играя.

2

Если кто исчез удачно,
прежде всякого суда,
для того и жизнь прозрачна,
как холодная вода
из Байкала, из фонтана,
из ручья под лопухом,
из стеклянного стакана
со щербатым ободком.

А могла казаться чёрной,
если сделана вчерне.
И читатель, заточённый
в кабинетной тишине,
затоскует о своём
над бумагой потаённой:
“Кто я здесь? Солдат наёмный?
Склад, сдающийся в наём?

Назови любое слово,
ведь название всему
никакое не готово.
Не поверишь: никакого.
Никакое. Никому”.

3

“Студент-то с ума сошёл: воображает, что сидит
в стеклянной банке, а сам стоит на Эльбском
мосту и смотрит в воду. Пойдёмте-ка дальше!”

Э.Т. А. Гофман. “Золотой горшок”.

Где-то я на время спятил,
что-то Гофман сочинил.
Сколько брошенных занятий,
столько в черепе чернил.

Сквозь чернильные протечки
различается вполне,
как с моста у мелкой речки
тень колеблется на дне.

Лучше б дело кончить миром.
В мягком свете на заре
по воде идёт пунктиром
азбука одних тире.

В самолёте

В замедленном повторе
толпой обнесена
на крайнем мониторе
мелькнувшая спина.

Я чувствую, что тело
теряет высоту, —
межу перелетело,
пересекло черту.

И ночь себя мешает
как чёрную лапшу.
Узнать тебя мешает.
Но я тебя прошу

неразличимым светом
во тьме не утонуть.
А сверху и Манхэттен
похож на Млечный Путь.

 

* * *

Говорю как на духу,
только словом петушиным,
извалявшимся в пуху:

ты не ешь меня, лиса!
и видаться разреши нам,
подниматься в небеса;
по знакомым колеям
пролетать воздушной ямой
через море-окиян
до неё, до окаянной.

Там две девочки, родня.
Там осенний воздух сладок,
словно только для меня
берегли его остаток.

* * *

Время — чёрный передел
между первыми, вторыми.
Ты на лавочке сидел?
Хватит, лавочку закрыли.

Продолженье под замком.
Даже воздух предпоследний
отпускается тайком, —
всё быстрее, незаметней,
и уже сухим пайком.

* * *

Ангел мой, глаза закроем.
Ночь проходит сквозь ресниц,
поднимает рой за роем
у невидимых границ.

Обойти её отважусь,
тяжестью оборонясь.
Отчего такая тяжесть?
Где ты, ангел?
Что ж ты, князь!

Там, за болевым порогом,
перейдённая стократ,
всё равно стоит под током.
Что ж ты, братец!
Где ты, брат?

* * *

Сна печального глоток:
много дыма без огня,
но стреляли холостыми.

И касается меня,
облетая, холодок
из ночной его пустыни.

* * *

И во сне садятся на кровать,
на мою кровать чужие люди;
затевают карты раздавать.

Те, кого и нету на земле,
прячут в сновидение моё
знаки неопознанной потери.

Но душа чурается её.
И напрасно в тонкой полумгле
светят их серебряные тени.

* * *

потерпи меня земля
подержи меня водица
говорят душа как птица
что ей мёртвая петля

пусть поучится тогда
а пока гуляет праздно
не сгорая со стыда
что уже на всё согласна

* * *

Неровный, чуть помятый строй
цветов оранжевых и красных.
Ночница с пепельной каймой
в её метаниях напрасных.
Но тишина уже не лечит
щекотку лёгкую в кости.
Как быстро наступает вечер!
Пора часы перевести.

Давай на память сохраним:
неясный день в простое летнем
листом не дрогнет ни одним,
как в перемирии последнем.
И в чаще слухов без числа
ещё почувствовать не смеем
беду, что мимо проползла
невидимым воздушным змеем.

* * *

Может, это такое правило —
правой, левой руки?
И на приступ идёт окраина,
но водой из Дунай-реки?

А у нас окраина. Сквозь туман
не видать спасательную команду.
Дождь гудит как бурят-шаман,
повторяет мантру.

Тучи строятся, как слепцы
на невидимую поверку.
Заплетают верёвочные концы,
что спускают за нами сверху.

* * *

Кто напомнит, отчего я
загадал, что при утрате
костное на лучевое
обменяют бога ради.

Нет наставника в природе.
Да и кто ему поверит,
если он себя находит,
как волна находит берег.

Объясненье костяное
никому не пригодится,
но однажды в гуще зноя
странный холод возвратится.

Где ответчик и лишенец,
там и я за ними следом,
признавая мёртвый шелест
заблудившимся ответом.

* * *

Вороватая синица
свищет: эй, посторонись!
Я готов посторониться.
Как забыть, что есть граница,
если с нею родились.

Посторонние и сами
стали умными скворцами,
и сейчас пролёт короткий,
настигающий бросок
до рябины-черноплодки
примеряют на глазок.

Так говорит держава

Так говорит держава,
светлая птица Сирин:
“Я в обоюдоострых
твёрдых своих когтях
вас на лету держала.
Я ваш последний воздух
в славе моей и силе,
здесь и на всех путях”.

Тянет прожить безбедно,
как на лугу зелёном —
греться, валиться набок
в наигрыше, в кураже.
Но с переменой ветра
сразу несёт палёным,
входит звериный запах,
и не вздохнуть уже.

* * *

А взгляд так светел, переливчат,
речными искрами горит.
Боюсь, она ещё накличет
в подруги донных нереид.

Иного зрения отведав,
неузнаваемы почти,
игрою мелких самоцветов
переливаются зрачки.

Живут на радужном отрезке,
на помрачённой глубине,
в порхающем ненужном блеске,
уже безумные вполне.

* * *

Подходит к беженцу огонь
и говорит ему:
будь ты тихоня из тихонь,
но я своё возьму.

Ты новый день и новый срок
не мерь на свой аршин —
не тот пришёл к тебе ходок,
не прежний страх прошил.

А новый страх — природный газ
на дне земных пород —
всегда найдёт змеиный лаз,
пробьёт грунтовый свод.

Пускай осаженный стократ,
ползущий из глубин,
из тайных пор идущий смрад.
А он неистребим.

* * *

Из монотонных лет, хоть я забыл их,
карманный сор просыпался в прорехи.
И в памяти от прежних дней унылых
ещё идут магнитные помехи.

Но лишь теперь она перехватила
какое-то шу-шу за краем слуха —
там со старухой шепчется старуха,
и пауку сигналит паутина.

* * *

Угадайте, что случилось с нами:
бабочки глядят на нас волками,
и паук идёт из рукава.
Сон с непривлекательным финалом.
Если жизнь и вправду такова,
я хочу быть серым кардиналом.

И тогда, не меряясь чинами,
нам судьбу придётся повторить:
собираться вместе вечерами,
голос понижать, сдвигать стаканы,
глиняные трубочки курить.



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru