Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Александр Долин

Тюльпановое дерево

Об авторе | Александр Аркадьевич Долин переводит классическую японскую поэзию. Автор книг: Очерки современной японской поэзии (гэндайси). Л., “Наука”, 1984; Новая японская поэзия. М., “Наука”, 1990, и других. Живет в Японии.

Александр Долин

Тюльпановое дерево

Сосны на берегу

Симохама — песчаные дюны в семи километрах от центра Акиты. Берег Японского моря — бесконечные пустынные пляжи, уходящие на юг в сторону Хондзё и Сакаты. Рыбачья деревня вдоль приморского шоссе — невзрачные, выцветшие под солнцем и ветром домишки.

По обе стороны шоссе вдоль моря густо насажены местными жителями сосны — лесозащитная полоса, прикрывающая ухоженные рисовые чеки, аккуратные огороды и розарии в маленьких палисадниках. Деревья невысоки ростом, тщедушны, неказисты на вид. Многие, должно быть, неизлечимо больны — на них почти не осталось хвои. Все сосны, наклонившись в сторону берега градусов на тридцать, смотрят на восток. Их пригнули к земле зимние ураганы и снежные бури, налетающие с моря пять месяцев кряду. Никогда им не подняться: так и будут доживать свой век в низком поклоне. Но они стоят здесь и будут стоять еще долго, пока не высохнут на корню и не рухнут в песок. Тогда на смену им придут их потомки — чтобы защитить от ветра поля и сады, которые без сосен погибнут. Береговые сосны просто выполняют свой долг, честно и незаметно…

Тюльпановое дерево

Во второй декаде июня тюльпановое дерево за моим окном покрывается огромными светло-желтыми цветами в нежную бледно-зеленую полосу. Тюльпановое дерево из семейства магнолиевых, Liriodendron tulipifera, мой самый близкий друг в этом Богом забытом краю, где вот уже четвертое лето волею судеб я проживаю по адресу: Область Осеннее поле, речка Камелий, Дальние Камелиевые холмы. Именно так звучит почтовый адрес в буквальном переводе. До речки Камелий на машине десять минут, до Японского моря — двадцать. Но камелии здесь цветут только осенью, а с первым снегом в декабре опадают, хотя по всему тихоокеанскому побережью камелия — зимоцвет.

Тюльпановое дерево — японцы называют его “древо лилий” — с прошлого года еще больше выросло, широко раскинуло ветви с цветами, будто стараясь обнять мой балкон на втором этаже. Верхние ветви давно уже перекрыли навес и легли на скат крыши, образуя покатый свод над балконом. Листья большие, сочные, похожие в разворот на четырехпалую утиную лапу с перепонками.

По утрам воробьи щебечут наперебой, днем прилетает синица и устраивается на расстоянии вытянутой руки. Гостиная выходит на юг, и в солнечных лучах тени от листьев часов до трех пополудни мерно колышутся на светлом дощатом полу, сплетаются в замысловатых узорах.

Прошлой осенью тюльпановое дерево хотели спилить. Та же участь ожидала и его собратьев: молодой платан и три кипариса под западным окном, мелколиственный клен за окном спальни с востока, еще один большой клен у входной двери, тонкоствольный печальный инжир и рядом с ним — темно-багровый горный японский клен, что никогда не меняет окраски и не сбрасывает листву на зиму. А вдобавок несколько огромных криптомерий чуть поодаль. Безумный районный администратор, никогда, должно быть, не читавший о любви японцев к природе, решил расчистить территорию, утверждая, что деревья “заслоняют свет”. На стволы уже повязали под сруб красные ленты. Перед этим подосланные дровосеки умудрились тайком извести живую изгородь высотой в полтора человеческих роста вокруг палисадника. Вековые раскидистые деревья сакуры вдоль дороги, что проходит сразу за домом, обкорнали до неузнаваемости, так что от некоторых остались лишь обпиленные со всех сторон массивные столбы. Если бы не жалоба в областную управу, дом сейчас стоял бы, открытый солнцу и ветру на пустыре посреди гниющих пней.

Но тюльпановое дерево выжило. Зимой оно утопало в снегу: серый ствол, черные ветки — безжизненный силуэт. Покорно и упрямо дерево ждало весны. В мае, когда стаял снег, на ветвях показались почки, проклюнулась первая зелень. Все это было только прелюдией к симфонии лета, которую дерево исполняет сейчас: ропот листвы, птичье многоголосье и аккордами вздымающиеся с кроной в небо желтые чаши цветов. Скоро вступит хор цикад, но цветам так долго не продержаться…

Бронзовый лягушонок

Бронзовый зеленый лягушонок на моем столе мечтательно уставился в потолок. Он лежит на спине, скрестив ноги под пухлым яйцевидным брюшком, закинув правую лапу за голову, меланхолично опустив уголки губ. Ложем ему служит раскрытая посередине книга “Ронины из Ако” Дзиро Осараги. Книга на японском. Вероятно, лягушонку она нравится — похоже, что судьбы сорока семи верных вассалов не оставили его равнодушным. Точно так же лягушонок пропустил через себя за последние десять лет множество других книг: труды по истории японской литературы, умствования американских, французских, немецких культурологов, рассуждения о российском Серебряном веке и загадочной душе России, трактаты по воинским искусствам Востока, случайные японские романы. Тысячи страниц сочинений старых и новых японских поэтов, тома сатирической прозы.

Все, что было написано на этом компьютере и распечатано на этом принтере, рано или поздно оказывалось подстилкой для лягушонка, потому что лягушонок всего лишь старинное пресс-папье. Он не умеет ни стоять, ни сидеть — только лежит на плоской спине с серьезной мордочкой, правая лапа под головой, левая на груди, задумчиво смотрит куда-то вверх и при этом испытующе косится на меня большим лягушачьим глазом навыкате. Наверное, хочет спросить, что еще ему подложат завтра, послезавтра, через неделю. Он привык ждать окончания одной работы и начала следующей.

Кто-то постигает мир умом, кто-то — сердцем, а лягушонок, должно быть, хребтом. По своему положению он всегда оказывается сверху. Его хозяин дни и ночи чахнет у компьютера, продирается сквозь чащу иероглифов, листает толковые словари, пишет страницу за страницей, которые складываются в книги, снова и снова правит рукопись. К лягушонку же попадает готовый текст, на который можно прилечь и наконец-то спокойно подумать о жизни. Пусть думает за меня, пока я стучу по клавишам. К сожалению, нам с ним никогда не поменяться ролями. Но, возможно, без бронзового лягушонка тексты так никогда и не дошли бы до финального варианта, а книги — до издателя…

Соломенная кровля

Дорога к берегу Японского моря проходит через маленькую деревушку без названия. Палисадники с гранитными валунами, кустами роз и деревцами литокарпуса, все разные и все удивительной манящей красоты, от которой смутно веет дзенской мистикой. Двухэтажные домики с гаражами, скроенные по современному дизайну, все похожи друг на друга. От них веет унификацией, механизацией и унылым техническим прогрессом.

Храма в деревне нет — он притаился в рощице криптомерий на холме далеко за околицей. Зато прямо на главную улицу выходит огромный, не меньше тридцати метров в длину, одноэтажный деревянный крестьянский дом позапрошлого века под могучей соломенной кровлей. Он остался один посреди аккуратных оштукатуренных коттеджей — как напоминание о не столь далеких временах, когда других домов в японских деревнях не водилось. Возможно, дом и тогда был самым большим в деревне, но тогда он был первым среди равных, а теперь стал последним…

Мастеров плести такую кровлю полуметровой толщины в Аките, говорят, уже не осталось. Редкие храмы, что не сменили крышу на черепицу или оцинкованное железо, приглашают за большие деньги плетельщиков из северной префектуры Иватэ. Хозяевам дома обновить кровлю обойдется едва ли не дороже, чем построить на этом месте новый дом. Но расставаться со своим наследством хозяева не торопятся.

Кто живет в этом громадном доме? Кто отодвигает по утрам деревянные внешние щиты амадо? Кто сушит на солнце футоны? Кто сидит в полумраке на коленях за низеньким столиком, поглядывая сквозь распахнутые сёдзи на белые и алые стриженые холмики азалий в саду? Издали не разглядеть. Но хозяева не хотят отказаться от своей соломенной кровли, от скрипучих ставен и врытого в землю дымного очага. Их предки когда-то в урожайный год строили этот добротный исполинский дом своими руками — надеялись, что дети и внуки будут жить в достатке. И не ошиблись. Вот только нравится ли соломенная кровля мальчишке, который въезжает во двор на мотороллере?



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru