Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 6, 2019

№ 5, 2019

№ 4, 2019
№ 3, 2019

№ 2, 2019

№ 1, 2019
№ 12, 2018

№ 11, 2018

№ 10, 2018
№ 9, 2018

№ 8, 2018

№ 7, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Александр Кушнер

На фоне притихшей страны

Об авторе | Александр Семенович Кушнер — постоянный автор “Знамени” (последняя публикация — № 10, 2007 год).

 

Александр Кушнер

На фоне притихшей страны

* * *

Мы жили не в худшее время, так нам повезло.
Везение — странное слово, как если бы зло
В нём было да выпало, призвук остался один.
Ни войн, ни арестов, и ты сам себе господин.
Сидишь на террасе, на синее море глядишь.
Вегетарианская, викторианская тишь.
В России не много таких насчитаешь эпох
Прохладно-отрадных, и чудится в этом подвох.

И кажется, что-то вот-вот возмутит эту гладь.
Не выпить ли нам за военные астры опять?
В виду неизвестно каких предстоящих обид.
Нам Блок удивится, и нам Мандельштам не простит.
Второй бы ушанку, а первый с себя свитерок
Стянул через голову — лишь бы морской ветерок
Ласкал его, гладил на фоне притихшей страны.
Вот только всё реже стихи почему-то нужны.

Мрачность

Когда б не живопись, я был бы мрачен тоже.
Когда б не шаткая на берегу скамья,
Не куст сиреневый и холодок по коже,
Когда б не музыка, как был бы мрачен я!

Когда б не милое лицо в простом овале,
Не амстердамские каналы и торцы,
Когда бы мрачностью своей не щеголяли
Те, кто присвоили её себе, глупцы!

Когда б ахейские не снаряжали мужи
Коня и звёздная к нам не тянулась нить,
Когда бы нынешнее время было хуже
Того, что надо бы, да не могу забыть.

Когда бы в мрачности не проступали щели,
А в них сияние полуночных огней,

Когда б деревья так под ветром не шумели!
Когда б не Лермонтов, сказавший всё о ней!

Когда бы мысленно я не задёрнул шторы,
Уйдя от глупости, отпрянув от вранья.
Когда б не смерть, скажу, благодаря которой
И мрачность радостна, как был бы мрачен я!

* * *

Венера, спящая, как облако в горах.
Продолговатое, оно чуть-чуть клубится.
Такого белого нигде в других мирах
Нет, да и нам оно, всего скорее, снится.

Визионеры мы, и так пейзаж холмист,
И так задумчиво во сне лицо богини…
Хвала художнику: он иллюзионист,
А не ремесленник и знает тайну линий.

Спи, темнокудрая! Кого любили мы,
Те тоже спали так, закинув кверху руку
Углом под голову, и сладкие холмы
Вздымались, холмики, подобные друг другу.

А то, что спящая открыта всем ветрам
И ветры зрячие, как мы, а не слепые,
Смущаться нечего, — уж точно, что не нам!
Даст Бог, и горести нас не смутят любые.

* * *

Я и забыл, что мы купили ёлку.
Мне не спалось; я в комнату другую
Вошёл — она там пахла втихомолку
И уводила в глушь, бог весть какую.

В лесные дебри, сумрачную чащу,
В томленье зноя хвойного и бреда,
И в этой сладкой тьме животворящей
Она шепнула мне: не надо света!

И опустил я поднятую руку,
Не стал слепящей люстры зажигать я,
И мне казалось: рады мы друг другу
И заключён я в жаркие объятья.

На фоне книг, при стульях и комоде,
В глубокой тьме полуночного часа,
О, вот она, любовь моя к природе,
Как ни смешно звучит такая фраза!

* * *

На кладбище, можно сказать, машинально,
Задумавшись, я посмотрел на часы:
Без четверти три. Населённая спальня
Средь чахлых берёзок и красной лозы.
Все спят. И неловкость свою перед всеми
Почувствовал я и как будто вину.
И всё-таки чудо по имени “время”
Во всю свою вдруг проступило длину!

Со всей своей горечью жгучих вопросов
И яркою щедростью бренных даров.
Зачем же его презирать так, философ,
Зачем же третировать так, богослов?
Оно и великие мысли вмещает
В себя и бессмыслицу этого дня,
Идёт, и летит, и крадётся, и тает,
И много ль осталось его у меня?

В поезде

К вокзалу Царского Села
Не электричка подошла,
А поезд сумрачный из Гдова.
Уж очень плохо освещён.
Но проводник впустил в вагон
Нас, не сказав худого слова.

Сидячий поезд. Затхлый дух.
Мы миновали трёх старух,
Двух алкашей и мать с ребёнком.
Спал, ноги вытянув, солдат.
Я оступился: Виноват!
И как на льду качнулся тонком.

Садитесь, — нам сказал старик
В ушанке. Сели. Я приник
К окну. Проехали Шушары.
Сбежала по стеклу слеза.
Езды всего-то полчаса.
Уснул бы — снились бы кошмары.

Одно спасенье — ты со мной.
И, примирясь с вагонной тьмой,
Я примирюсь и с вечной тьмою.
Давно таких печальных снов
Не видел. Где он, этот Гдов?
Приедем — атлас я открою.

* * *

“А кем ты хочешь быть?” — я мальчика спросил.
Ведь надо же спросить о чём-нибудь ребёнка.
Отцу его уже сказал я: “Как он мил!”,
Макушку потрепал и улыбнулся тонко.

А чтобы подсказать ответ и поскорей
Отделаться ему от праздного вопроса,
Сказал, что я хотел быть лётчиком — смелей
Всех лётчики, планшет в руке и папироса.

Но мальчик так молчал, как если б глух и нем
Он был. — “А, — говорю, — матросом! Нет? Шофёром!” —
Ребёнок помрачнел и вдруг сказал: “Никем”.
И мне пришлось отстать от мальчика с позором.

* * *

Здесь травы так густы, а склоны так пологи,
Что чувствуешь себя на сказочной стезе,
И хочется спросить у скромницы-дороги:
Ты тоже в Рим ведёшь и бредишь им, как все?

Тогда велосипед я старый свой пришпорю,
Тогда не поверну, одумавшись, назад:
Я к Риму путь держу, а мимоездом — к морю —
Пристанищу стихий, убежищу наяд.

Прибытково, Межно — счастливые названья,
И, может быть, в веках им слава суждена:
Не надо громких дел, а было бы желанье
С дороги разглядеть другие времена.

Пространство, может быть, ещё одна химера.
Влеки с холма на холм меня и вразуми:
Быть может, час езды отсюда до Гомера,
А время вообще придумано людьми?



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru