Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Светлана Кекова

Больное золото

Об авторе | Светлана Васильевна Кекова родилась на Сахалине. Живет в Саратове. По образованию филолог. Преподает в Саратовском социально-экономическом университете. Автор шести сборников стихотворений. Лауреат нескольких литературных премий.
 


* * *

По утверждению историка,
весь мир стремится стать руинами,
всё остальное — блажь, риторика,
борьба ацтеков с бедуинами.
А с точки зрения алхимика,
любой металл — больное золото,
жестикуляция и мимика —
лишь следствие любви и голода.
По убеждению лунатика,
любая ночь — как математика,
где звёзд немое копошение
готовит верное решение.
Снуют по миру, словно гномики,
в погоне за большими числами
банкир, профессор экономики,
удачливый торговец смыслами,
и гибель лета в шубе лиственной,
и Гоголь в сюртуке набоковском,
и мой печальный друг единственный,
что утонул в стакане блоковском.
Бегут большевики с эсерами,
стоят составы под Царицыном,
и только вопленицы с серыми
от сдавленного крика лицами
стоят у кладбища просторного
от моря Белого до Чёрного,
от океана Ледовитого
и до стакана недопитого…

* * *

Я научилась жить средь тягот и утрат,
не плача и тебя ни в чём не упрекая,
но я давно нашла волшебный старый сад,
где Герда навсегда забыла братца Кая.
За скудный мой словарь меня корила мать,
но от земных потерь, поверь мне, мало толку.
И снова я учусь слова иные ткать,
иные — вышивать, держа в руках иголку.
Я сердце уколю и позову врача —
мне нужен валидол и пластыря полоска.
Скажи скорее мне, что слово не свеча —
когда оно горит, не слышен запах воска.
Как весело блуждать с волшебным фонарём
в саду, где расцвели азалии и маки!
Какое слово мы у жизни в долг берём,
чтоб Одиссей сумел добраться до Итаки?
Там память и любовь прядёт его жена,
но распускает вновь таинственные строки,
и пряжа солона, как слёзы и волна,
как льющаяся кровь, как времена и сроки…

* * *

Мы хлеб пекли, ходили по воду
и огурцы солили впрок,
пока по слову, как по проводу,
бежал любви незримый ток.
Мы звали жизнь Её Величеством
за шаль, спадающую с плеч,
и насыщали электричеством
своё молчание и речь.
Не слово, нет, — исчадье адово —
дышало жаром и огнём,
и всё нам чудилась Ахматова
в усталой иве за окном…

* * *

Снова звук золотой из молчанья возник
и звенит в тишине, опасаясь повтора.
Я не слышу его — потому что должник
избегает дверей своего кредитора.
Как блестят куполов золотые холмы
и качается колокол звуков протяжных!
Сколько слов я брала у пространства взаймы,
сколько рифм у воды, по-русалочьи влажных!
А теперь я молчу, потому что вокруг
мной любимые души проходят мытарства…
Как долги отдавать, если к старости вдруг
опустела казна моего государства?

* * *

1
Мы выброшены в мир как бы волной взрывной.
И если муравьи возводят град земной,
их остановит глас, отчётливый и гневный.
Мы в мире проросли, как травы и цветы,
чтоб тихо совершать — средь прочей суеты —
существованья подвиг ежедневный.
2
А птицы в облаках небесный строят град,
там ласточка-сестра и жаворонок-брат,
и что им Августин — они ещё блаженней…
А смертных тяготит то безотчётный страх,
то жалость, то любовь, то жизнь в иных мирах,
то сложная игра взаимных отражений.
3
По комнате старик расставит зеркала,
чтобы в одном из них любовь его спала,
в другом теснилась злость, а в третьем жило эхо.
Он с полки вдруг возьмёт, к примеру, “Валерик”
и с книги сдует пыль. Ну что тебе, старик?
Ты подвиг совершил, достойный слёз и смеха.
4
Ты ночью умирал, а утром воскресал,
перед Ковчегом ты, как царь Давид, плясал,
с драконом воевал и родину покинул,
ты друга хоронил под колокольный звон,
и много жён имел, как мудрый Соломон,
и Господа призвал — и век твой краткий минул.
5
Взяв муравьиный рис — прохладное зерно —
как ласточка, хлебнёшь воздушное вино,
и вздрогнет сердце от внезапного укола.
Скорее три перста, мой друг, сложи в щепоть:
у сердца твоего уже стоит Господь,
а ты ещё твердишь: Вирсавия, Мелхола…

* * *

В муравейнике памяти, в городе улочек узких,
где под звуки свирели невинное пляшет дитя,
среди бедных лесов и печальных равнин среднерусских
пролетает любовь, опереньем своим шелестя.
Пролетает любовь, не скорбя и не плача о прошлом,
в золотых облаках приснопамятный снег вороша,
и куда ни пойдёшь, — лёгкий прах прилипает к подошвам,
и куда ни посмотришь — везде серебрится душа.
Я потрогаю ласково тополь, берёзу, осину —
облетела листва, но совсем им не хочется спать.
В муравейнике бабочки куколок прячут на зиму,
чтобы им после холода чудом и радостью стать.

* * *

Сыновья одиночества бродят по зимнему саду.
Засвистела синица, присел воробей на ограду,
задрожала рябина, кораллами ягод горя,
чтобы бедному грешнику встать у её алтаря.

Но завесою снега в пространстве вселенского храма
скрыт ветвей семисвечник и первая жертва Адама,
и Завета Ковчег, и рябины прощальная дрожь,
послушание Авеля, Каина каменный нож.

Дочерям тишины — нашим мыслям о тайной свободе
не молиться в ночи, но ходить до утра в хороводе.
Хочешь — ветку сломай,
хочешь — ягоды даром бери,
а не то налетят и рябину склюют снегири.

Этот мир не привык откликаться на тайное имя.
Превращаются в сны те, кто некогда были живыми,
выйду тихо из храма, на паперти слёзы утру,
где рябина без ягод стоит на холодном ветру…

* * *

Что сердце для тебя? Земных страстей оплот.
Оно мне говорит, что мир — созревший плод,
но разум не готов к познанию итогов.
Узор земных вещей подобен ряби вод,
подземным городам, где есть владыка — крот,
волнению листвы в её лесных чертогах.

Кто создал сей узор? Не Ангелов ль Совет?
Узор земных вещей то ярок, словно свет,
то блёкл, неуловим, то праздничен, как фреска.
Я вглядываюсь в мир и вопрошаю я:
где явленный для всех орнамент бытия?
Где зодчий облаков и фосфорного блеска?

Зачем нас этот мир пускает на постой
и под невнятный шум дождя в листве густой
нам задаёт, как Сфинкс, одну из трёх загадок?
Но, знаешь ли, в ответ раздастся детский всхлип,
поскольку, человек, — будь ты хоть царь Эдип, —
узор земных вещей земному сердцу сладок.

Китайцы говорят, что нет запретных тем.
Что вянут лепестки цветущих хризантем,
когда они во всём подобны перьям птицы.
Рисунок на воде — ущербная луна —
напоминает мне иные времена,
иные письмена,
иных стихов страницы…

* * *

Не тронь её — она так сладко спит,
ей снится ночь, утратившая стыд,
ей сладко быть безмолвной и покорной.
Пусть спит она — ей знать не суждено,
зачем земли тяжёлое вино
в себе таит струенье крови чёрной.

Скажи, зачем тебе душа моя?
Ведь в чаше страсти светлая струя
давно исчезла,
горек стал напиток,
в котором ночью плавает звезда,
И длинный путь от детского стыда
до плача и отчаянных попыток
услужливую память обмануть
тобою пройден.
Нас нельзя вернуть
туда, где ночь в руках держала птицу,
где аист нёс младенца, где река
подробно отражала облака
и вниз с небес летящего Денницу.

Саратов


Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru