Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 8, 2019

№ 7, 2019

№ 6, 2019
№ 5, 2019

№ 4, 2019

№ 3, 2019
№ 2, 2019

№ 1, 2019

№ 12, 2018
№ 11, 2018

№ 10, 2018

№ 9, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Михаил Копелиович

Дмитрий Сухарев. Холмы

Успеть сказать

Дмитрий Сухарев. Холмы. Стихи. — Иерусалим. Творческое объединение “Иерусалимская антология”. Изд-во “Скопус”. Серия “Библиотека Иерусалимского журнала”, 2001.

Я давний поклонник сухаревской музы. Бог знает с каких времен. Не помню, когда и где попался мне фрагмент стихотворения “Мне бы плыть на медленной байдарке...”. Я переписал его от руки, не указав источник, — я был тогда молод и не думал, что когда-нибудь мне пригодится не только текст, но и адрес его публикации.


Мне бы плыть на медленной байдарке
По рассветной розовой воде,
Чтобы всюду были мне подарки,
Чтобы ждали праздники везде,
Чтобы птицы ранние свистали, —
Это ведь не я их разбудил.
Чтобы ветки мокрые свисали,
Чтобы я лицом их разводил.
Позабудут выдры свои норы,
Вылезут ко мне средь бела дня.
Сто кувшинок хлынут в мои ноздри,
Сто пушинок сядут на меня...

Между временем, когда было сочинено это пушистое и душистое стихотворение (вероятно, рубеж 50—60-х), и сегодняшним днем прошло почти полвека. За это время ее автором прожита, как говорят в юбилейных славословиях, большая творческая жизнь (и кстати, в 2000 году Д.А. Сухареву сравнялось семьдесят). Не только в поэзии, но и в науке, где он ныне — “кислых щей профессор, / То есть академик”. Это, конечно, обычная сухаревская самоирония, но во “Всемирном биографическом энциклопедическом словаре” (М., 1998) находим сухую справку: “Биолог, д-р биол. наук (1973); поэт”. Там же поименованы все (кажется) книги стихов Сухарева, начиная с первого сборника “Общежитие” (1961), в котором его стихи, помнится, соседствуют с текстами В. Кострова, О. Дмитриева и В. Павлинова. И другое помнится: что начинавший тогда же критик Л. Аннинский, рецензируя “Общежитие”, для стихов Сухарева нашел особенно сочувственные слова...

В книге “Холмы”, наряду с новыми стихами, написанными после выхода предыдущей книги “При вечернем и утреннем свете” (М., 1989), представлены старые тексты, не вошедшие ни в один из прежних сборников. С них мне и хочется начать разговор о поэзии Дмитрия Сухарева; не обойду и некоторые стихотворения, не включенные в последнюю книгу.

В 1966 году написано четырехстрофье “Проходит все”.


Проходит все, забыт язык элегий,
А был хорош немилитантный стих.
Так хороши, так свежи были розы,
А мы и в грош не ставим нынче их.

Далее слово “ставим” употребляется в прямом смысле (“Не ставим в склянку темного стекла”), и при этом дается скрытая цитата из стихотворения-песни Окуджавы “В склянке темного стекла...”. Ламентации сменяются оптимистическим прорицанием: “Придет пора — элегии вернутся...”. Однако концовка возвращает к ностальгическому началу:


Вздохнем по дням, 
когда язык событий
Был так хорош, так свеж...

Почему в первой строфе язык элегий, а в последней — событий? Не рифмы ради — хотя бы уже потому, что нечетные строки с женскими окончаниями здесь вообще не зарифмованы. Что, собственно, подразумевает поэт под словосочетанием “язык событий”? (Тут вспоминаются “дожди событий” из пастернаковского “Спекторского”, которые “прошли, мрача Юпитера чело”.) Скорее всего, Сухарев имеет в виду пейзажную и любовную лирику, ибо даже эти виды лирического высказывания в наше время стали изрядно милитантными (т.е. воинственными).

Если же иметь в виду язык общественных — внутрироссийских и общемировых — событий нашего беспокойного времени, можно сказать, что он милитантен от А до Я. Так и “язык элегий” должен ему соответствовать. И у Сухарева соответствует. См. такие опусы, написанные в разные годы, как “Мы не рабы” (“Мы не рабы. Рабы не мы. / Мы ниже, / Мы — рыбы, скользкие сомы / Из жижи”), “Не хочу с волками жить” (“Не хочу служить волкам, / Их закону... Я не с вами, сволочье, / Волчья стая!”), “Душа” (инвектива “новичкам” в деле веры, коих в Божий храм гонит не срам — “гонит мода, гонит скука, / Гонит жизнь, большая сука, / Изовравшаяся сплошь”), “Геном человека, или Чехов и Чухонцев” (“Будто так оно и надо, / Угодят, родные, в НАТО, / Там в начальниках сидит / Кровопивец и бандит. / НАТО бомбами пернато / И Соланою* смердит”).

При всем том Сухарев не снимает ответственности и с самого себя как гражданина бывшей “империи зла”. Делясь со своими читателями “технологией” выдавливания из себя по капле “советского простого человека”, он отвергает оправдательные ссылки на борьбу и судьбу как никчемные отговорки. “А надо из себя / Выдавливать раба. / Выдавливаю” (“Дай срок”, 1988).

Приведу также строки из довольно позднего стихотворения “Стальной гигант”, не вошедшего в книгу “Холмы”:


Я был народ, который сам не знает,
Чего б ему, народу, предпринять.
Но сверху шелестело: 
                 «Стааалин знааает...».

Здесь весьма характерная для этого поэта шутливая интонация, но за шуткой — жизненные реалии, как нельзя более серьезные.

Все же немилитантный стих всегда был ближе Сухареву. Не изначальная бесконфликтность, обличающая в стихотворце (и вообще в человеке) усердие не по разуму, а тяга к снятию конфликтности, которой все мы сыты по горло. Не безразличие к окружающему (дескать, вы там все хоть сожрите друг дружку, а я буду петь розы и соловьев), а сострадание к нему, забитому и затурканному “в нашей буче, боевой, кипучей”. Замечательно в этом смысле стихотворение “Возвращение Коржавина”. Вот его концовка:


Целовал Коржавин с толком
Весь разбойный ЦДЛ,
И никто, представьте, волком
На пришельца не глядел.
Потому что тем и этим —
И кому Коржавин светел,
И кому пархатый жид —
Всем несладко жить на свете,
Всем спасаться надлежит.

Интонация, сходная с ранним “Мне бы плыть на медленной байдарке...” и со многими другими текстами Сухарева, написанными в разные годы. Собственно, декларацией о радостном родстве со всем сущим — от растения до брата по виду — открывается книга “Холмы”: “...и мы за двадцать с лишним лет / Друг друга, нет, не разлюбили”. Этот текст датирован 1981 годом, и, значит, речь идет обо всем на ту пору творческом пути. Книга изобилует стихами приязненными, природо- и человеколюбивыми, и даже в строках, так сказать, “потусторонних” звучит нота братственности и благословения живому. Таковы “Прощальная” (судя по окончанию женского рода — песня) и “Прощание с родиной”. Последнее хочется отметить особо: в нем — повышенный градус выстраданности, неустранимая горечь, необлегчаемая боль.


Я и голодом твоим 	        сыт,
И под бременем, как ты, 	гнусь.
А что гложет за тебя 	    стыд,
Так и сам я ведь хорош 	    гусь.
И покуда не совсем 	        смолк,
Я скажу, что в жизни есть 	толк,
Если только в жизни есть 	честь
И хотя бы небольшой 	    долг.

Можно объявить Сухарева восторженным романтиком, а можно, как он сам определил в одном из стихотворений, — принадлежащим “братству обливающихся слезами”. Братство это состоит из “бедняков-чудаков”, которые способны проливать слезы умиления и восторга из-за одной-единственной стихотворной строчки. Есть еще текст “Возлюби детей и щенков”, где замечательно сформулировано: “О, сколько блаженства от малых утех, / От мелкого вяка и визга”. А какая прелесть — лирическая “переделка” (т.е., в сущности, та же пародия) известной считалки про зайца и охотника! Поэт “подумал про дикие страны”, где

царит с незапамятных пор
«Царь природы», угрюмый громила,
И в зайчишку стреляет в упор.
Что за червь его, сирого, гложет?
От какой он свихнулся тоски?
Почему допустить он не может,
Чтобы кряква жила по-людски?

Поэту же хочется, чтобы эта самая кряква “попросту, а не отважно / Выплывала в положенный час. / А за нею так стройно, так важно / Пять утят — мимо нас, мимо нас...”.

Упомянутые три вещицы не вошли в книгу “Холмы”, но такого “добра” (воистину добра!) и в ней хватает. Среди старых стихотворений выделяются “За пыльной занавеской” — дифирамб любимому псу, “Старый краб с женского пляжа”, “Поздний овощ” — о походе на овощебазу, текст язвительный и ироничный, но самой “походкой” — бегущими волнами бодрого четырехстопника — утверждающий ценность жизни, а не ее разруху.

В чем секрет светлого воздействия на душу подобных стихов Дмитрия Сухарева? В соединении шалости и серьеза, в закамуфлированном пафосе, пропитанном иронией, как торт — кремом. Это — личное клеймо поэта Сухарева, его “мета непохожести”, которую применительно к Сухареву поэт и критик Татьяна Бек полагает трудноопределимой.

Конечно, с годами шутливость поубыла, а серьез все чаще оборачивается тоской-кручиной. Как в пронзительном тексте “Много чего”, с его “дни непробудны, как ночи”. Как в трехстрофье “Не держите меня”, где каждая строка — на свой салтык: первая — четырехстопный хорей, вторая — четырехстопный же анапест, третья — подобно первой, хорей, но уже трехстопный. Это значит: жизнь разладилась. Если же говорить о содержательной сути этих разнородных кусков, то она как раз целостна (“иду на дно” и “не держите меня”). А все же в концовке, по-своему залихватской, звучит некое упрямство, интонацией перемогающее прямой смысл сказанного: “Скушал и спасибо. / Голова не ноет. / Дождь меня обмоет. / Пес меня обвоет”.

А ведь есть еще и собственно песни, составившие второй раздел книги “Холмы”. Тут и “Альма-матер” — радостное воспоминание о выпускном вечере, где ключевые слова: “обними” и “обнимись”. И старая (1963) “Каргополочка”. И “Вспомните, ребята”. И совершенно изумительная вещь — “О сладкий миг”, в первопубликации (“Юность”, 1974, № 8) носившая название “Шутливая песенка про пса, его хозяина, доброго дворника дядю Костю и злую дворничиху Клаву”. И, конечно, “Брич-Мулла”, сперва написанная как стихотворение, без своего рефрена “Сладострастная отрава — золотая Брич-Мулла” и, как и “О сладкий миг”, по-иному озаглавленная (“Чимганские горы. — См. “Юность”, 1981, № 5).

Песни Сухарева — это особь статья, и, хотя и его принято именовать бардом, не случайно он отсутствует в книге уже упоминавшегося Л. Аннинского “Барды” (М., 1999). Автор “Бардов” посвятил по главе всем известным представителям этого жанра — от Вертинского до Щербакова, а вот Сухарева “забыл”. Оттого ли, что он не пишет собственную музыку к своим стихотворениям-песням? И сам не ударяет по гитарным струнам (но поет смешным козлетоном)? Это, разумеется, важные резоны. Но не последние. Еще и в том, наверное, дело, что многие тексты Сухарева напоминают контурную карту, нуждающуюся в закрашивании. Недаром сам Сухарев в авторском предисловии к “Холмам” говорит о стихах, которые в итоге оказались песнями. В итоге — и потому, что музыку к ним, уже готовым, написали другие, и потому, что они просто “вымогали” музыкальное сопровождение.

А в последние годы Сухарев пошел на особый эксперимент, кажется, уникальный в истории поэзии. Он написал несколько стихотворений на музыку разных композиторов, по ее, так сказать, матрице. Я думаю, и в этом новом жанре — назову его стихомузыкой по аналогии с прижившимся уже термином цветомузыка — Сухарев добился успеха. Приведу один образчик этой самой стихомузыки (начало “Музыки Прокофьева”):

а
А и Б сидели на
А и Б сидели на
А упало
Б пропа
кто остался на тру-
бееееелая белая бе
а может голубая
там стояла скамья
и сидели А и Б
обнимались ты и я
КГБ стучало в домино
А Михалвасилич Ломоно
на своем торчал стол-
бееееедному
что ему взоры зовы и резоны
комсомольской любви...

Итак, лирик, успешный в стихе как милитантном, так и не; бард, не умещающийся в рамки жанра. Но и это не все. Лирическая сатира — еще один жанр, в котором Сухарев блистает ничуть не меньше, чем в прочих. Тут он стоит где-то между Галичем и Окуджавой, автором “Песенки про дураков” и “Антон Палыч однажды заметил...”. Между — в том смысле, что Галич в своих сатирах неизменно едок и непримирим, а Окуджава склонен к шаржу, отчасти дружескому. В “Приватном” и “Читая Рейна и Михалкова” Сухарев ближе к Окуджаве, а во “Все воруют” и “Егорий и волки” — к Галичу. А вот “Парад бород”:

А паралич естественного дара?!
Он тоже, тоже времени примета.
А мы не защитили честь предмета.
И потому весь этот выпуск пара —
И парапсихология, и мета-
                        метафоризм —
Естественная кара.
Над стогнами жирует квазидух.
Постмодернизм! —
Хоть слово старо,
А молодит астральных поблядух.

Снова — как в “Проходит все” — паралич естественного дара. Только там была лирика par excellence, а тут филиппика. И током бьет рифма квазидух—поблядух.

А рядом с “Парадом бород”, на смежной странице, — стихотворение “Слова, запасенные впрок” (в первопубликации — “Время дней”; см. “Иерусалимский журнал”, 2001, № 7). Верхний слой — время дней матери поэта, страдающей в смертельном недуге, ее просьбы к сыну и Богу помочь ей умереть. Глубже — переход от лета, поры расцвета жизни, изобилия плодов ее, к осени, и сам по себе наводящий уныние (пусть и в пушкинском смысле — “унылая пора”), а тут и навсегда связавшийся в душе поэта со смертью матери. И образ умирающей, набросанный почти штрихово.

И мама молча лежала,
Держа на уме слова, 
запасенные впрок.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
Кончилось лето.
Дачные кошки котят народили.
Мать почуяла: вот он срок.
И мать сказала:
— Прощайте, мои дорогие.
Успела сказать слова, 
запасенные впрок.

Успеть сказать слова, запасенные впрок, — это, вне всякого сомнения, девиз и самого Дмитрия Сухарева.

Михаил Копелиович



Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru