Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
№ 7, 2019

№ 6, 2019

№ 5, 2019
№ 4, 2019

№ 3, 2019

№ 2, 2019
№ 1, 2019

№ 12, 2018

№ 11, 2018
№ 10, 2018

№ 9, 2018

№ 8, 2018

литературно-художественный и общественно-политический журнал
 


Максим Амелин

На потеху следопытам




Максим Амелин
На потеху следопытам

Опыт о себе самом, начертанный в начале 2000-го года
			Престань испытывать судьбы Творца вселенной,
			Не может их отнюдь понять твой ум стесненной.
			В познании себя препроводи свой век:
			Наука смертному есть тот же человек.
					«Опыт о человеке господина Попе» 
					в переводе Николая Поповского (1754).
Всё, чем за год сподобил Господь мя 
				тыща
девятьсот девяносто девятый, нища
	и убога, всё, чем возвысил
над земным, звериным и человечьим,
хоть на самом деле хвалиться нечем,
	перечислить — не хватит чисел.
Мне в науке, во-первых, весёлой точку
удалось поставить, — по коготочку
	не узнаешь ни льва, ни грифа:
из мифологической и цитатной
обернулась она никому не внятной
	суматохою возле Склифа.
Сей кусок слоёного текста с виду
лабиринт не может и пирамиду
	не напомнить одновременно,
но, взглянув без щита на коня Медузы,
умер, умер читатель, —
                 рыдайте, Музы! —
	поглотила его Геенна.
Во-вторых, неслыханная доселе
катавасия на Фоминой неделе
	о бессмертии спета духа
Тредьяковского складом, напоминая,
что за всякой вещью сквозит иная, —
	захудалая нескладуха!
Как ни бился, в-третьих, чтоб Ариадна,
на Тесея сетуя, вдаль безотрадно
	при последнем рыдала часе, —
на чужом коне — средь пути соскочишь
и пешочком — хочешь или не хочешь —
	убираешься восвояси.
Дань отдавши с катулльского переводу,
я, в-четвёртых, одну заказную оду
	мира нового к юбилею
сочинил и конец увязал с началом, —
уязвлённый раздвоенным дважды 
                            жалом,
	сомневался: не одолею.
Благодарен за то старику Хвостову
(ни на что не взирая, он предан слову
	оставался до смерти самой), —
избран им и одолжен, я рылся, в-пятых,
меж творений и про’клятых 
                     и проклятых —
	то сатирой, то эпиграммой.
«Современней надо быть, 
                          современней!» —
Сорок втиснуто в книжку стихотворений
	с прилагающимся центоном
мной, в-шестых, а в-седьмых, 
                         в свою продолжая
дуть дуду, я нового урожая
	дождался вопреки препонам.
Череда бессолнечных дней обрыдла,
образованное надоело быдло,
	захлебнувшееся в мазуте, —
пропускаю «в-восьмых» 
                и «в-девятых» тоже,
друг на друга слишком они похожи
	и по внешности, и по сути.
Хоть над чем-то тайны нужна завеса
сохранения для чистоты и веса,
	но «в-десятых» опять открою:
из неметчины, в коей, не горе мыкав,
побывал наконец-то, что мой Языков,
	три стишка приволок с собою. 
На руках все пальцы загнув обеих
в кулаки, 
       кто бы мне ни сказал: «убей!», их
	разжимаю, любя свободу,
хоть «в-стотретьих»,
«в-семьсотсорокпервых», «в-тыща-
девятьсотдевяностодевятых» — пища
	благодатная счетоводу.
Неудачный год и труды ничтожны!
Меч тупится — 
          только вложенный в ножны,
	а перо, не приконча фразу:
«Можно дважды в одну окунуться реку,
ибо имя ей — Лета, но имяреку
	уж не выйти на брег ни разу!».

Катавасия на Фоминой неделе
	Подражание Хвостову
сочинить ко дню Христову
не случилось, — на Страстной
строчки — чаяния паче —
для решения задачи
сей не влезло ни одной
	в голову. — Привычка к лаврам
быстро делает кентавром,
грозным с виду, косным в шаг, —
к вящей славе Их Сиятельств
в нарушенье обязательств
не стоится на ушах,
	на потеху следопытам
не летается, копытом
стройным в воздухе маша:
раз-два-три, два-три-четыре. —
Неприкаянная в мире
дольнем странствует душа,
	тяжкий груз таская тела,
от известного предела
неизведанного до, —
с миром выспренним в разлуке
не сидит, поджавши руки,
в ожидании Годо.
	В ожидании чего-то
эдакого: поворота,
перемены невзначай, —
изменив порядок строчек,
память вырвала листочек
с приглашением на чай.
	Старое стихотворенье,
что прокисшее варенье,
крытый плесенью пирог. —
Не для всех своих исчадий
остаётся добрым дядей
вдохновений светлый бог.
	Страх и ужас: вот бы если
все умершие воскресли
без разбору, — что тогда? —
Понесутся целым скопом
по америкам, европам
в залу Страшного суда,
	друг отталкивая друга,
точно вихорь или вьюга,
всё сметая на пути,
необузданны и дики,
оглушительные крики
сея: «Не развоплоти!» —
	«Пощади меня, Всевышний!» —
«И меня!» — «И я не лишний!» —
взвоют все до одного. —
Милосерд Господь и правед, —
только избранных восставит
или — лучше — никого.
	Никого. — Какая демо-
кратия! — Моя поэма,
совершая трудный путь,
чертит странные зигзаги. —
Хорошо б у тихой влаги
на припёке отдохнуть:
	«Мне ли, жителю вселенной,
внятен будет современный
шёпот, ропот или вой?» —
Ясные бросая взгляды,
плотоядные Наяды
плещут вешнею водой. —
	С хороводом Нимф и Граций
заявляется Гораций,
тут как тут, коварный вор,
потрошитель и громила. —
Как горбатого могила
не исправит до сих пор? —
	То, что свойственно природе,
тще не тщись в угоду моде
изменить, — со что и как,
как ни силься, что ни делай:
день взлетел, как ангел белый,
пал, что чёрный демон, мрак. —
	Сутки — прочь, вторые сутки
помрачение в рассудке. —
Кто мне толком объяснит? —
Чёткий на вопрос вопросов
даст ответ? — Какой философ? —
Но молчат и Фет, и Ф. И. Т.
	(псевдоним, инициалы). —
Геркулес у ног Омфалы,
весь в оборках кружевных,
северянинскому пажу
подражая, сучит пряжу,
упорядочен и тих.
	Он, от жизни голубиной
отмахнувшийся дубиной,
облечётся в шкуру льва
и взойдёт на склоны неба
убеждаться в том, что Геба
девственная, чем вдова
	безутешная, не хуже, —
тоже думает о муже:
«Я — невеста, ты — жених,
ты — жених, а я — невеста». —
Нет ни времени, ни места
на подробности про них.
	Так болтать шутливым слогом
можно долго и о многом:
то Ерёма, то Фома, —
слов — полно, да толку мало, —
мысль, увы, не ночевала
в недрах некошна ума. —
	«Кто герой моей поэмы? —
Я ль один? — А может, все мы,
кто не низок, не высок,
у кого, хотя негромкий,
свой, отдельный — там потомки
разберутся — голосок?» —
	В гневе огненной геенны,
ненависть! не лезь на стены,
укроти свой, зависть! пыл,
не скрипи зубами, злоба! —
Да, Державин встал из гроба
и меня благословил. —
	Смерти нет — одна морока:
классицизм или барокко? —
Зримый мир и мир иной
связаны, перетекая, —
катавасия такая
на неделе Фоминой.

Frankfurt-am-Main — [Baden-Baden] — Strasbourg

             I
	Пробил девятый час на франкфуртских воротах,
что местным жителям пора ложиться спать
и бремя точности до тысячных и сотых,
сваливши, бережно задвинуть под кровать.
	Часы, «глагол времён, металла звон» надгробный
(так сузил Вяземский Державина, вобрав),
незаменимы здесь. — С войной междоусобной,
чумою, перхотью, защитой равных прав,
	увы, покончено, — ни шума, ни заразы:
духовной жажды нет, утих телесный глад.
А там, в России, смерть секретные приказы
строчит без отдыха, как триста лет назад.
	Здесь тихо и тепло, — там сыплет снег и вьюга
вершит кружение надрывное своё,
клянут политики бессовестно друг друга
и проливают свет на грязное бельё.
	Пусть лысые придут на смену волосатым,
вслед полутьме одной другая полутьма, —
всё к лучшему, но как не выругаться матом,
зря здесь без горя ум, там — горе без ума.
	Отсюда глядючи, охотникам до пенок
известна красная и твёрдая цена...
Хотел бы родину продать, хоть за бесценок, —
да кто её возьмёт? кому она нужна?

          II
Воздух пронзая, несётся скорый
	в облике клина:
слева — покрытые лесом горы,
	справа — равнина,
дрожью стальная внизу дорога
	зыблется, ловко
кружат колёса, — ещё немного
	и — остановка.
О! «Baden-Baden» — на синем белым
	писано фоне...
К небу, подавшись туда всем телом,
	вскину ладони:
«Зря мне предел бытия земного
	не предугадан
здесь, где волшебное дважды слово
	вымолвишь бадэн, —
на высота’х отворится дверца;
	где по маршруту,
бой оборвав, остановка сердца —
	ровно минуту!»
	
       III
	Город улиц и город лиц
сочинителю небылиц,
то бишь мне, прозрачен и странен,
как покрытый панцирем рак
чешуящейся рыбе, как
православному лютеранин.
	Вверх по лестнице винтовой
всем составом своим на твой
пустотелый собора улей
я всходил, исследуя ту
преднебесную высоту
между ангелов и горгулий.
	Пусть останется у меня
впечатлений светлого дня,
современных средневековью,
отголосок и мыслей смесь:
«Неужели когда-то здесь
с потом пыль мешалась и кровью?»
	Лба не хмуря, не дуя губ,
пить вино, есть луковый суп, —
наслаждаться земным не сложно,
но в невнятице слов чужих
мной расслышан свободный стих:
«Здесь Поэзия невозможна!»

           * * *
	Нощно недреманные и денно
медные чудовища надменно
выходы и входы сторожат, —
каждого, кто внутрь или наружу
свой ли жар тайком, свою ли стужу
пронести пытается, назад
возвращают, чуть расширив око,
		повернув
голову едва и острый то[ль]ко
		вздёрнув клюв.
	Смертный, как бы смел и осторожен
ни был, избегая всех таможен,
скреп, охран, затворов и препон
и во рваную рядясь одежду,
всё равно однажды встанет между,
молнией и громом поражён,
под призором стражи сей премудрой,
		весь покрыт
пятнами пурпурными, что пудрой,
		и — сгорит
	или обернётся ледяною
глыбой. — Этакую паранойю
нездоровый воздух неспроста,
вешний омег и туманный морок,
испарений полный, оговорок
и боязни белого листа,
мне навеял, призрачные страхи
		в ум вселил
и лишил — при первом полувзмахе —
		душу крил;
	но вдвойне сомнение опасней:
«Для чего на соплетенье басней
золотое тратишь время ты?
и зачем таскаешь воду ситом? —
Выгнутая речь со смыслом скрытым
не спасёт тебя от немоты!» —
Прочерни насквозь и снова вымой, —
		я не прочь, —
смерти же, хоть истинной, хоть мнимой,
		не пророчь!
              * * *
Мне хотелось бы собственный дом иметь
на побережье мёртвом живого моря,
где над волна’ми небесная стонет медь,
ибо Нот и Борей, меж собою споря,
задевают воздушные колокола,
где то жар, то хлад, никогда — тепла.

Слабым зеницам закат золотой полезней,
розовый, бирюзовый, и Млечный путь,
предостерегающий от болезней,
разум смиряя, чуткий же мой ничуть
не ужаснётся рокотом слух созвучий
бездны, многоглаголивой и певучей.

Сыздетства каждый отзыв её знаком
мне, носителю редкому двух наречий,
горним, слегка коверкая, языком
то, что немощен выразить человечий,
нараспев говорящему, слов состав
вывернув наизнанку и распластав.

Что же мне остаётся? — невнятна долу
трудная речь и мой в пустоту звучал
глас, искажаясь, — полуспасаться, полу-
жить, обитателям смежных служа начал,
птице текучей или летучей рыбе,
в собственном доме у времени на отшибе. 




Пользовательское соглашение  |   Политика конфиденциальности персональных данных

Условия покупки электронных версий журнала
info@znamlit.ru